Она отвернулась и к удивлению Гарусова сразу легонько всхрапнула.

– Во, нервы, – удивился Алексей Петрович.– И это после двадцати пяти лет учительской каторги. Но говорит вроде по делу. Правильно говорит. Звона будет, конечно, больше, а проку меньше, чем сейчас.

Уснуть под утро он уже не смог. Пошел пить чай. Сидел и ждал времени, чтобы начать собираться и двигать в родное в управление.

В кабинете своём он сел за стол в плаще и шляпу не снял. Под шляпой суетились мысли разные, но неразборчивые. То ли закурить подсказывали мысли, то ли позвонить. Закурил Алексей Петрович и тут же оформилась в понятную неуловимая мысль. Та самая, метавшаяся от одного края черепа к другому.

– Вот же придурок ты, Лёха! – улыбнулся от удовольствия Гарусов. – Ты же главного не сделал. Мироновым домой не позвонил. Сочувствия не проявил.

Не узнал про здоровья Денисыча. А все, конечно, давно отметились. Вот, гадство!

Он скрипнул зубами, громко кашлянул. Всегда так делал, когда был собой недоволен. Нашел в верхнем ящике два блокнота алфавитных. В первом домашнего телефона не было. А в другом рядом с золочёной буквой М он давно карандашом написал: Миронов. Буквы прыгали, а последняя вообще вытянулась чуть ли ни до конца листка.

– Пьяный писал, – вспомнил Гарусов. – Что-то мы обмывали в моём кабинете с Мироновым и Полетаевым. А! Мой орден «Знак почёта» Да и директор сам часок посидел. Рюмку коньяка принял. А они дождались отъезда директорского, да набрались так, что все ночевали в кабинете. Полетаев после этой ночи неделю на работу не выходил. Пил дома. Остановиться не мог.

– Это квартира Мироновых? – спросил Гарусов трубку тихим голосом. – Вас из управления, с работы беспокоят.

– Нас со вчерашнего дня только с работы и беспокоят, – плавно, с выводом фразы от высокой ноты к низкой выговорил молодой мужской голос с тембром кларнета-сопрано. – Кто сейчас конкретно на проводе?

– Га-ру-сов, – по слогам доложил Алексей Петрович. – Вы уж не забудьте передать. Я очень беспокоюсь. Как там Николай Денисович? Вы не забудете передать?

– Я не могу забыть, – голос с нижней ноты бархатно поднялся вверх. – Я всех записываю. Но даже нас, родственников, к нему не пускают. Только, говорят, послезавтра. Но состояние нормализуется потихоньку.

– Слава Богу, – выдохнул Алексей Петрович. – Переволновался, знаете ли. А кто звонил раньше-то?

Но на фоне последних слов своих услышал вежливое бархатное «до свиданья» и неуместный вопрос достался коротким гудкам.

– Да что со мной, чёрт! – сказал Гарусов громко. – Что я ахинею-то несу!? Пресмыкаюсь как шавка перед строгим хозяином. « Переволновался»! Козёл старый. Второй день отчеты дочитать не в состоянии. Ну, это что ж такое на ровном месте?! Вся контора, что ли в трансе?