Лёха Малович с нежеланием, с большим отвращением и только по суровой необходимости включил Виктора Фёдоровича в сообщество своих близких родственников до конца дядиной жизни. Потому с нежеланием, что среди его родни не было ни одного, кто так самоотверженно ненавидел всё, что видел, слышал или о чём догадывался. Самого Маловича он звал только дурным недоумком, собственного сына Генку – «мой брак в работе», а остальные – близкие и чужие назывались придурками, козлами, шушерой и недотыками.

Себя он не отделял от общества и всем при случае докладывал, что он – «ещё та скотина безрогая». Только тётя Панна была у него Панночкой и «голубкой». Казалось, что в таком человеке человеческого вообще быть не должно ничего. И Лёха удивлялся, что при встречах с его родителями дядя Витя не плевал в них и даже не материл. Мало того. Это именно он на ручной швейной машинке сшил Лёхе, сыну Генке, отцу Лёхиному Борису и дяде Васе из Владимировки красивые бежевые парусиновые костюмы по самой модной выкройке из журнала «Работница». Шил он великолепно. Но когда и у кого научился – никто не знал. Самого Маловича и Генку научил любить и слушать музыку. Он ставил в «Даугаву» пластинку произведений, например, великого Моцарта, час примерно рассказывал его биографию, каким-то образом застрявшую в его голове, и перечислял творения гения, потом ставил на диск шеллаковую, тяжелую и хрупкую как стекло пластинку. Три записи на одной стороне. Четыре – на другой. «Турецкий марш», «Свадьба Фигаро», «Дон Жуан», «Реквием», «Волшебная флейта», «Симфония №40» и «Маленькая ночная серенада». Лёха запомнил все названия не с того, что обалдевал от Моцарта и классической музыки вообще. До дяди Вити никому и не придумалось погружать сопляка в мир Великих звуков. Даже его очень интеллигентной маме. А дядя заставлял названия вызубрить так, что Лёхе имена и работы классиков помнятся даже через шестьдесят лет.

– Вот это флейты играют, – поднимал палец вверх Виктор Фёдорович. – Запоминайте, придурки недоделанные, как сладко поёт флейта! А сейчас вступят арфы. Вот они! Волшебные звуки. А густые, тягучие, слегка хмурые – это виолончели. Их в оркестре, слышите, козлы юные, пять штук. Да… Огромный оркестр. Симфонический.

Точно так же он вдолбил Лёхе с Генкой исключительность джаз-оркестра Цфасмана и фокстрота «Маленький цветок», который на кларнете и альт-саксофоне играл непревзойдённый Фаусто Папетти.

– Но ведь какой гад, какая сволочь! Как он играет, подонок! – радостно восклицал дядя Витя, хваля великого музыканта. После чего минут пять ему аплодировал, а уже после этого ставил другую пластинку. Кто его, человека без слуха и знания хотя бы трёх аккордов на гитаре, приспособил к глубокому пониманию прекрасной музыки, так до смерти и не «раскололся» Кашарин Виктор Фёдорович.