– Хватайте демоницу! Уничтожьте ее, тогда чары рассеются! – заходился криком монах с высоты своей бочки. Толпа угрожающе загудела. «Бей ее!» – тут и там раздавались крики.

Сопровождавшие золотую карету гвардейцы вдруг осадили коней и поскакали обратно. Жанна едва успела подумать, что происходит нечто странное, как произошло нечто еще более странное: вышеупомянутая богомерзкая блудница и адова дщерь открыла дверцу кареты и ловко, словно обезьянка с нового рынка, стала карабкаться на крышу. Там она распрямилась во весь рост и молча обвела взглядом толпу. Жанна видела, что камней на шее у дьяволицы больше не было: она держала ожерелье в руке, спрятав в складках платья.

Находившиеся ближе всего к карете горожане стали медленно приближаться к ней, постепенно сжимая кольцо. Толпа в едином порыве сделала вдох, словно готовясь к атаке, но тут же поперхнулась: с крыши кареты до собравшихся донеслись мелодичные переливы голоса. Ведьма пела. Жанна не могла разобрать, что это за песня – незнакомые слова цеплялись одно за другое, и уносили в какие-то неведомые дали. Перед ее взором вдруг возникла пыльная дорога в обрамлении сиреневых цветов, по которой тянулся караван кибиток. «Это дьявольская песнь», раздавалось со всех сторон. Жалобно ржали испуганные, зажатые со всех сторон лошади, истошно вопил проповедник, требуя немедленно заставить адову дщерь замолчать и прекратить конец волшбе, раздавались редкие выкрики «Бей ведьму!», но люди, охваченные страхом пополам с любопытством, вслушивались в звучание странной песни, которая очаровывала, обольщала, околдовывала, пленяла, проникала в самое нутро и вынимала оттуда душу. Ни с того ни с сего тревожно зазвонил колокол храма, словно призывая людей опомниться, но ему не удалось рассеять чары: толпа снова загудела, недовольная тем, что звон заглушил пение. Ко всеобщему удовлетворению, когда звон затих, песня еще не окончилась. Проповедника на бочке уже не было, призывы к расправе немедленно заглушались ответным шиканьем.

Закончив колдовскую песнь, демоница совершенно неожиданно для всех затянула всем известную кабацкую «Как у матушки Виньолы хряпнул я стакан». Народ поначалу разинул рты, озадаченный столь странным выбором – ведьма как-никак была знатная дама и вообще чужеземка. Люди в недоумении переглядывались, словно спрашивая себя, а не послышалось ли им, но вскоре на лицах появились улыбки, послышались смешки и притопывания, кое-кто даже подпевал. Затем последовала старинная «На мосту в Невеле танцует Марион», за ней – печальная баллада про рыцаря и озерную деву, которая заставила Жанну проронить несколько слезинок, далее были песни про жреца, который заблудился в веселом квартале, про дочку мельника и лесного разбойника, колыбельная для уснувших вечным сном и романс о рогоносцах… Простые, бесхитростные мелодии и слова, знакомые всем с детства, впитанные с молоком матери, веселые и печальные, возвышенные и скабрезные, которые пели в горе и радости, на свадьбах и похоронах, в тюрьмах и окопах. Вдруг оказавшиеся распущенными волосы альды Ладино струились по плечам, и Жанна вдруг заметила, какое простое и бесхитростное у нее лицо. Зеленщице пришла в голову мысль, что она похожа на обычную брельскую горожанку, знакомую и родную, «свою», зачем-то обряженную в богатое платье, которое выглядело на ней странно и нелепо.