68

Я не сомневался, что к императорскому раздражению был причастен отец. Он не хотел, чтобы я был принят, чтобы просил о том, о чем посмел просить. Он знал, что сделать, чтобы заранее настроить Императора. Но не вышло. Как бы он все обставил? Вероятно, как и предполагал в самом начале — объявил, что моя жена попросту сбежала. И неоглашенный брак тут только на руку. Какое-то время позора и насмешек немногих посвященных, и рано или поздно Император бы смягчился под силой настойчивых уговоров. Он вспыльчив, нестабилен, капризен. Но внушаем. Теперь же Император едва ли меня простит — последуют действия. Вероятно, меня вышлют, но сейчас это не имело никакого значения.

Я вдруг понял, какую ошибку только что совершил. Фатальную. Внутри сковало холодом, бросило жаром в лицо. До испарины. Прежде я должен был идти к де Во. Я должен был действовать аккуратнее. Даже если бы я не заручился его поддержкой, ничто не помешало бы мне сделать то, что сделал. Но я никак не ожидал такого исхода. Я забыл об осторожности. И уже ничего не исправить — бессмысленно сию же минуту разворачивать корвет. Де Во уже обо всем осведомлен. Бесспорно.

Я запрокинул голову, опуская на спинку сиденья, с силой прочесал волосы пальцами. Я потерял почти целый день. Чувствовал лишь бесконечную усталость и опустошение.

Брастин не мог меня ничем порадовать — все оставалось без изменений. Рабыня молчала, даже несмотря на угрозы и побои. Будто отупела до крайности. Лишь снова и снова спрашивала, не отыскали ли госпожу. История с этим рабом, как минимум, заслуживала внимания. На первый взгляд, глупая и незначительная, но что-то меня настораживало. А может я просто не понимал, за что еще ухватиться. Но как заставить ее говорить? Даже Брастин подтверждал, что не видел рабыни упрямее. Остался, пожалуй, единственный рычаг, но я боялся напророчить беду. Я становился суеверным, как женщина. И эти чертовы луны!

Я велел привести рабыню в кабинет. Зареванная, дрожащая, с тупым непонимающим взглядом. Она бухнулась на колени, сжалась, опустила голову. Пятнистые плечи конвульсивно подрагивали с какой-то нездоровой размеренностью. Это был жест бессилия, а не поклонения

Я смотрел на нее сверху вниз:

— Отвечай, кто такой Перкан?

Она подняла голову. В черных глазах на мгновение отразилась паника, но уже через мгновение сменилась апатией.

— Я не знаю, мой господин.

— Ты лжешь.

Она упрямо молчала, а я никак не мог понять, что это: какая-то странная расчетливость или же непроходимая глупость? Но что в ее положении можно было рассчитать? Сейя говорила, что она влюблена в этого раба. Неужели рабыня настолько защищала его, что готова была подставить и себя, и свою госпожу? Какая идиотка!