— Куда? В чем я виновата? Отпустите меня, и я никому ничего не скажу.

Она покачала головой:

— Конечно, не скажешь. Никому и ничего…

Едва ли можно было выразиться точнее — она не намеревалась оставлять меня в живых. Я смотрела на нее, перевела взгляд на лежащую рядом комом накидку. Мы одного роста… Но едва ли получится справиться с ней так же просто, как с тощей лигуркой. Но терять мне, кажется, уже нечего. Я шарила глазами, стараясь найти что-то подходящее, чтобы ударить — лаанский светильник на тонкой витой ножке. Вдруг послышался щелчок двери, незнакомка вскочила, и ее лицо смертельно побледнело.

71

71

Я проследила ее взгляд. Наверное, я тоже побледнела.

Вживую глаз Опира Мателлина казался еще неподвижнее, еще мертвее. От его присутствия будто повеяло холодом. Мателлин застыл в дверном проеме. Совсем такой же, каким я видела его в книжной проекции.

Незнакомка будто очнулась, склонила голову в знак почтения:

— Отец…

Отец… Значит, одна из его дочерей. Кажется, их у него пять. Но я в них не всматривалась. Как видно, зря. Не пришлось бы теряться в догадках. Опир стоял молча, закаменев. Не сводил с дочери глаз. Наконец, покачал головой, и мне в этом едва заметном жесте почудилась горечь:

— Ирия… — Он посмотрел на меня, вновь на дочь: — Ты идиотка.

Та не прониклась. Выпрямилась, гордо задрала голову:

— Я должна была убедиться. Жаль, вам не понять…

— Закрой рот!

Ирия осеклась, но вся ее поза выражала неприкрытый вызов. Опир Мателлин сделал несколько шагов вперед. Размеренных, тяжелых. Кивнул на меня:

— Как она попала сюда?

Ирия вскинула голову еще выше, но Опир тут же выставил ладонь с растопыренными длинными пальцами:

— Молчи.

Он подошел почти вплотную к дочери. Бледный, напряженный, жесткий, будто высеченный из камня. Мертвый глаз лишь усугублял эту каменную неподвижность. Он пристально смотрел в ее лицо. Вдруг занес руку и ударил по щеке. Я сама вздрогнула от сильного хлесткого звука.