– Кто это сделал?

От одного воспоминания старуха сморщилась, выпучила бесцветные глаза.

– Этот грёбаный уродес предал нас, – насупившись, проговорила она. – Мерский выродок. Плефивый пёс. Отбросок. Ты убьёф его, Ворон, когда придёт время. Слыфифь? Ты убьёфь грёбаного Матеуфа Белосерского. И эту дефку… он приходил фа ней.

Белый резко оглянулся, и Велга невольно попятилась.

– Войчех, – имя в её устах звучало так нежно, так беззащитно, как дуновение весеннего ветерка.

Он будто снова почувствовал её губы на своих.

Её поцелуй был сладок. Он не понимал прежде этих слов. Всё, о чём пели гусляры, раньше казалось бессмысленным.

До огней на реке. До её неразборчивых страстных слов.

– Войчех, не надо…

Но он был верным слугой своей госпожи. Он всегда выполнял её указания. И пришло время выполнить этот договор.

Правая рука невольно коснулась левого запястья. Знаки, оставленные договором, горели в нетерпении. Давно пора было его исполнить.

Ночь вокруг сомкнулась. И осталась только Велга – яркая, как костёр. И даже ярче. Жарче. Слаще. Желаннее. Как же он желал… впервые так ярко, неистово, неудержимо.

– Войчех…

Её голос перебил злобный рык. Белый, точно пьяный, согнул непослушную шею, чтобы рассмотреть ощерившегося щенка у ног Велги. Он и сам не понял, когда нож снова оказался в руке. Он был ещё горячим от крови Галки.

Когда он подошёл так близко?

– Только не Мишку…

Перед глазами расплывалось всё, кроме Велги. Она одна была чёткой, ясной. Как мишень. И он должен был в неё ударить.

В ответ получилось только ухмыльнуться. Так, что она вздрогнула, прижала руки к груди. На что ты надеялась, дурочка? Что твои ласки отогреют мертвеца? Разжалобят? Между собой и кем угодно Белый выбирал себя.

И всё же…

Войчех замер, осознав это: всё же он медлил. Тянул каждое мгновение. И нож в его руке казался чужим, леденящим. Ладонь едва сжимала рукоять.