Младшая Веленская прижала к лицу платочек и что-то задушенно в него пропищала.

— Вот! — приободрился Андрей. — Именно что к публичности!

Приятели переглянулись поверх головы гостьи. Чего хотела добиться эта не первой свежести дамочка? Как там она написала? Михаил в очередной раз заглянул в листок: «…в ночь с третьего на четвёртое липца состоящий на службе помещика Милованова и известный под именем мсьё Нуи пришёл ко мне в комнату, где и погубил безвозвратно мою репутацию…» Об изнасиловании, слава богам, речь не шла. Во всяком случае, прямо этого не утверждалось.

Михаил тряхнул головой и тихо уточнил:

— Елизавета Егоровна, вы хотите сказать, что подверглись… что мсьё Нуи силой вас… у вас… вашу репутацию погубил? Вы желаете его за это к ответу привлечь? Это весьма серьёзное обвинение… За подобное преступление суровое наказание полагается — от семи лет каторги.

— От десяти, — поправил его Андрей.

Гостья отрицательно всхлипнула и выглянула одним глазом из-за кружев носового платка. Встретилась взглядом с хозяином кабинета, икнула и возмущённо застрекотала:

— Не силой! Не каторга… Я не о наказании пекусь. Я за справедливость и истину радею! А вы?! Да как вы предположить посмели!

Голос Веленской набирал обороты, звучал увереннее и пронзительнее, ввинчиваясь прямо в мозг обоих слушателей и вытесняя оттуда последние остатки связных мыслей.

— Да какая справедливость вам нужна-то? Зачем вы эту писульку нам принесли? — не выдержав, гаркнул Михаил.

— Ах, писульку?! — взвилась Веленская. — Ах, вы понять не можете?! Пить меньше нужно! Заседателя всё утро ищу, а он здесь со вчерашнего дня отсиживается. Дворяне ещё… Перегаром за версту разит! Вино, говорят, мозг размягчает! Вы читать умеете? А считать? Вашего камердинера в чём обвиняют? В убийстве, которое в ночь с третьего на четвёртое случилось! Я вам синим по белому написала, что аккурат в это время он у меня был! За несколько вёрст от места того проклятого! В двух местах сразу ни один человек оказаться не может! А потому — отпустите невиновного!

Елизавета Егоровна кричала и топала ножкой, грозила кулачком сперва Михаилу Николаевичу, а потом и Андрею Дмитриевичу. Бледные щёки её окрасились румянцем, глаза сверкали, голос звучал страстно, искренно, из него пропал писк, а визг ещё не проявился. В эту минуту ею можно было и полюбоваться, позабыв про длинноватый нос и старомодное, не слишком новое платье.

— Вы кто? — Веленская решила сконцентрировать весь свой пыл на Андрее. — Заседатель? Вот и примите меры! Немедля выпускайте невиновного из застенка! Столько дней следствие ведётся, а они всё завтраками кормят да уверенность выражают, что его непричастность к убийству будет доказана! Или мне с этой, как вы сказали, писулькой к князю пойти? Ромадановский, говорят, самолично из столицы приехал, чтобы в деле этом скорее разобраться… Целый князь! Супротив моего… — Елизавета Егоровна всхлипнула и сникла, столь же внезапно, как и взорвалась. — Теперь-то уж точно и разбираться никто не будет, — причитала она. — Что время княжеское терять, когда такой удобный виноватый уже назначен?