Ее первое воспоминание – плач матери. Она не помнила ее лица, не помнила имени. Но помнила плач.
Ее забирают. Идет дождь. Мать болеет, у нее нет сил, поэтому она не может остановить их. Но пытается. Тратит на это последние силы.
Они отталкивают ее. Смеются, харкают. Она кричит. Падает на колени, в грязь. Кудахчут куры. Лают собаки. Бранятся прачки. Всем вокруг плевать.
Она тянет к дочери руки… Та не помнила ее лица, но помнила руки. Черные от земли. Красные от работы. Грубые, израненные… Они могли быть нежными, самыми нежными. Лишь они гладили ее по голове. Лишь они прятали в переднике лакомый кусок, чтобы отдать ей, когда никто не будет видеть. Лишь они подтыкали одеяло, когда она спала. Она знала, что, лишившись их, лишится всего. Останется совсем одна.
Так странно. Она совсем не помнила лица матери, зато помнила щербатые рожи двух мужиков, которые тащили ее прочь. Помнила, как пыталась вырваться с такой силой, что вывихнула плечо. Потом его вправили. Было больно. Она заплакала. Ей дали затрещину, чтоб она не плакала. Она заплакала сильнее. Тогда ей дали еще затрещину. И еще, и еще – пока она наконец не сообразила, что плакать не надо, плакать – нехорошо.
Наверное, тогда она и начала учиться. Учиться догадываться, чего от нее хотят. Быть покорной. Угождать. Улавливать по тону, позе, мимике, по еле заметным колыханиям мышц, читать между строк. Кто-то учился по книгам, а она – по ударам хлыста. Сложно передать, сколь многое можно понять по их числу, по их силе, по интервалу между ними. Сколь многое можно постичь, пока чувствуешь, как кожа на спине расползается, словно шов на тесном платье. Осознать, в чем ты ошиблась, где нужно было поступить иначе, и чего от тебя ждали на самом деле.
Она не могла назвать места и города, в которых ей доводилось бывать, или рассказать, чем они примечательны. Но могла бы научить, как правильно драить лошадь, чтобы та не дала тебе в лоб копытом, или как не попадаться надсмотрщикам на глаза, когда они не в духе, или как не сойти с ума, слушая, как за стеной хозяева и их друзья пускают по кругу молодую рабыню.
Она помнила, как одна женщина пыталась сбежать, а ее поймали и, поскольку она уже была в возрасте, болела и мало годилась для работы, бросили в клетку к голодным псам. До сих пор перед глазами стояла эта картина – растерзанная плоть, крики – жуткие, нечеловеческие, а самое омерзительное – смех, свист и улюлюканье хозяев и их прихвостней. Помнила, как один старик умер после наказания и лежал еще неделю в подвальчике, где жил с другими рабами, а им не разрешалось убрать тело, даже когда оно начало гнить. Это было зловещее назидание для всех них – чтобы знали, что они такое. Просто вещь. Вещь должна быть полезной, или ее выкинут.