Отголоски приступа давно стихли, и она была бы не прочь уснуть, как и советовала Вивис, но ничего не получалось. Какая-то мысль маячила на периферии ее сознания, и Лу все пыталась ухватить ее, а та ускользала. И она лежала… Нет, не лежала – парила. Она закрывала глаза, и ей мерещилось, что она рассекает воздух подобно игрушечному пегасу, чья пестрая грива из бахромы развевается на ветру. Стремительный полет причудливыми спиралями вызывал тошноту и головокружение. А Даффи, сотни, тысячи Даффи восторженно наблюдали за нею с земли, и звук их аплодисментов сливался в монотонный и оглушительный шум в ушах.

Если только у деревянной игрушки имелись чувства, Лу теперь знала, что пегас в тот момент чувствовал. Закрывая глаза, она точно так же взмывала и пикировала, с нетерпением ожидая, когда неподвластная сила отпустит ее и настанет время упасть. И как только долгожданный час пробил, Лу стала погружаться в омут небытия с нескрываемым облегчением… Но хотя ей казалось, что внизу, на дне, не может быть ничего, кроме блаженной пустоты, внезапно там обнаружилось нечто. Звездочка, искра, стремительно вытолкнувшая ее обратно на поверхность. Это было озарение, которое наконец на нее снизошло.

Она поняла: чтобы что-то получить, нужно что-то отдать.

Это было так легко и очевидно. Чтобы что-то получить, нужно что-то отдать. Это были не просто азы торговли, которым учил ее Хартис. Это были азы самой жизни.

Стоило их постичь, как раздражение, вызванное непрошенным пробуждением, сменилось небывалым спокойствием. Не расслабленным и изнеженным спокойствием, а незыблемым, решительным спокойствием. Спокойствием туго натянутой перед выстрелом тетивы.

И в тот же момент Лу осознала, что в комнате есть посторонний. Она бы не смогла сказать, что именно вселило в нее эту уверенность. Может, краткий металлический перезвон, одновременно далекий и близкий. Может, тихий шорох ковра. А может, чужое дыхание, которое спустя несколько долгих минут она начала различать в абсолютной тишине спальни.

Она сперва решила, что ей чудится. Но вскоре все отчетливей стала слышать инородный звук, которому было здесь не место. Может, Даффи? Она, бывало, приходила ночью, если приснится кошмар, чтобы Лу спела ей колыбельную. Однако для маленькой шаотки не было никакого резона просто стоять в темноте посреди комнаты и сопеть. К тому же, чем напряженней Лу вслушивалась, тем явственней понимала, что тяжелое дыхание, которое доносится до ее слуха, не может принадлежать пятилетней девочке. Это было дыхание неровное, прерывистое, с заметным хрипом и присвистом. Дыхание человека, которому очень много лет.