Но нагружать Ноли оказалось непростым делом, — она ускользала от любой нагрузки столь ловко, взваливая её на тех, кто рядом, в том числе и на Элю, что оставалось лишь удивляться такому её навыку. Даже меня она не всегда слушалась.

Ноли продолжала свешиваться из открытого окна в жажде уловить, о чём именно наша перебранка с Элей, — так ей показалось.

— Не слишком ли ты распустилась, орёшь по ночам и ставишь себя вровень с госпожой? — спросила Ноли. — Не слишком ли много воли вы ей дали, госпожа Нэя? Госпожа Лата так и говорит, что у нас разболтанная трудовая дисциплина. Не пора ли нам обзавестись плёткой, как у хупов, чтобы приводить иных бездельниц к порядку? А вы думаете, госпожа, что все спят на своих местах? Не так! Пройдитесь по комнатам, там половина постелей пуста! — она решила таким вот способом поддержать меня, а вовсе не поучала. Такого она и в голове не держала. Я строго приказала ей исчезнуть с глаз долой. Она сгинула, проявив послушание, надеясь на мою милость с назначением её на должность, но окно не закрыла. Я была уверена, что она так и стоит сбоку от окна, продолжая подслушивать.

— Следит за порядком, — прокомментировала Эля. — Как думаешь, не построить ли ей будку у наших ворот? Отменная чуткость ко всякому ночному шороху… — тут Эля замялась, не желая выдать то, что и без того не являлось для меня тайной. Эля зачастую возвращалась в «Мечту» уже ранним утром, крадучись и без обуви пробираясь в свой закуток. Но я знала, что некоторые из девушек возвращаются ещё позже! Ловко и незаметно пробираясь на свои рабочие места, они делали вид, что никуда не отлучались ночью.

— Будет охранительницей наших снов. Боится, как бы Лата не разгромила нашу «Мечту» за повальную распущенность персонала. Бывшие потаскухи, как я заметила, самые рьяные борцы за чистоту нравов, как выпадают в возрастную уценку. Что наводит на размышления по поводу прошлого и самой Латы-Хонг. Кто она, собственно? Как сама-то сюда попала, да ещё на такую должность в Администрации города…

— Ты стала слишком распущенной, — строго сказала я Эле. — И на язык, и в смысле ублажения чрева, и того самого, что ниже по своей локализации.

— Да, — согласилась она. — Не приложи я к тому невероятных усилий, никто меня ублажать не станет. А ты-то как выживаешь без всякого нашего женского ублажения? Одно это, всегда такое краткосрочное счастье нам и доступно, да и за его вкушение нас почему-то вечно осуждают. Кому-то очень хочется, чтобы не только в муках мы рожали своих детей, но и зачинали их без всякой радости. А дети, доложу я тебе, тоже такая тягота для души и обременение телесное. Ведь будь я одна, сколько сил бы я сэкономила, а так на износ живу! И ведь вырастут они, а слова доброго от них не дождёшься…