— Много ты сама добрых слов о своей матери говоришь? — перебила я. — Только и перечисляешь, что она тебе не додала, да что не так сделала.

— Так и есть. Я и говорю, жизнь женщины всегда насильственное принуждение её к жертвенности и со стороны природы, и со стороны мужчин, и со стороны детей тоже. А благодарности нет ниоткуда. Если сама себя не порадуешь, конечно… Пошла бы, развлеклась с таким-то пригожим мужчиной, с таким-то красавчиком! Я вот и о заплесневелый пенёк трусь, если уж рядом никого стоящего… Может, найду кого? Тут же город невиданных прежде возможностей!

— Найдёшь! — утешила её Ноли, вновь возникшая в раскрытом окне. — Кто бы и сомневался в твоих способностях…

— Ноли! — прикрикнула я, уже догадавшись, что в «Мечте» пробудились все, исключая разве что неусыпного стража Ихэла и его жену, которых и грохот бури не разбудил бы после того, как они насытились своим взаимным супружеским счастьем. — Немедленно закройте окно! Не мешайте другим спать!

Ноли подчинилась, исчезла из оконного проёма, но окно прикрыла лишь частично.

— Ты заметила, какие плоские у неё груди? — спросила Эля. — Из-за этого она и кажется худее, чем есть. Хотя у неё и ножки тонкие, бёдра узкие, зад плоский. По виду есть подросток, я видела, когда к ней заходила перед сном, а по лицу-то, увы! Цветок засушенный и давно уж отцветший. Ведь она голая спит, хотя и я от духоты так маюсь порой.

— Поэтому ты и приходишь всегда под утро! — опять высунулась Ноли. — Но даже твои бодрые скачки по мужским похотливым телам не способны растрясти твои ягодицы, пухлые как подушка! И ноги у тебя кривые!

— Ноли, ещё одно твоё слово, и я назначу тебе штраф за нарушение правил поведения! — строго прикрикнула я. Ноли опять пропала из своей амбразуры, и я засмеялась, догадавшись, сколько ещё убойных снарядов она могла бы метать в Элю.

— Грудь торчком, а Судьба-то её тычком, — зашептала Эля. — Мужики всё равно её не любят. А ты знаешь, что в прошлом она снималась в кино для мужчин именно потому, что телом тонкая да вёрткая? Изображала темпераментную женщину, будучи вялой и безвкусной по своей природе. Иначе, каким образом так и не сумела ни за кого зацепиться? Я бы того заводчика самого раскалила, расплавила как тот же металл, и вылила бы из него любую форму… А она что? Притащилась от него в старом платье и даже без смены нижнего белья. Ходила по столице, завернувшись в какую-то пелерину цвета ржавых листьев…

— А в пелерине этой зашиты были «слёзы Матери Воды», — сказала я.

— Откуда бы?

— У Ифисы, сострадательной ко всем убогим, она какое-то время и жила. Ифиса и подарила ей на прохладную погоду свою старую пелерину. Потом Ноли ушла, а пелерину бросила. Дескать, себя не уважать, чтобы в такой ветоши разгуливать. Ифиса в распоротой подкладке этой самой пелерины нашла «слёзы Матери Воды», — камушки чистейшей воды и прозрачности. Ифиса решила, что те камушки под швы забились, а Ноли их не заметила, как клад свой извлекала.