Когда их уединение происходило в его жилье, а не в его рабочем, небольшом в отличие от помпезного холла кабинете, в который вечно кто-то приходил, уходил, забегал, что-то выяснял или ругался, и редкие минуты близости казались уворованными у кого-то и преступными, Ола была по-настоящему счастлива. В его домашней большой комнате с прозрачной стеной — панорамным окном в лесопарк, на мягком обширном диване сокровенная близость была желанна ей всегда, поскольку не была скомканной, поспешной. Без длительной любовной игры, настроенности, заниматься этим и не стоило бы, да уж больно редким гостем на собственном рабочем месте был Ар-Сен. И она всегда соглашалась на ту поспешность, когда его руки прикасались к ней с желанием, хотя у неё никогда не было того восторга, как это описывают в романах. Но устремление его глаз к ней и было для неё самым главным, — ради возможности в них нырнуть, она и позволяла всё. И он её принимал этими странными, небесными глазами, обхватывал её душу, как и её саму руками. Входил в сердце своими твёрдыми зрачками, не поддающимися расшифровке, в тот самый момент, когда проделывал это и с её телом, входя в него резко и мощно, твёрдо и глубоко, спрашивая, если она издавала всхлип от неожиданности, — Что?

Она же шептала, — Люблю тебя…

После этих поспешных соединений приходилось поспешно бежать в сторону душевой кабины за стеной кабинета, а сам Ар-Сен тут же по служебной необходимости делал вид служебного же отчуждения к Оле. Было важно, чтобы никто из служащих «Лабиринта» и не помыслил о том, что между ними существует та самая связь, значимее которой для Олы не было уже ничего. Это было её мукой, это было её преступлением перед тем самым Надмирным Отцом, которому и строили Храмы все аристократы по всей стране, оплачивая неимоверно высокий налог жрецам-служителям. Был бы Ар-Сен против ритуала в Храме? Непонятно. А сама Ола и думать боялась о том, что сделает с Ар-Сеном отец, узнав, что незнатный, пусть и выучившийся простолюдин посягнул на его дочь. Она смывала в прозрачной кабинке прозрачными струями не только следы недолжной и неправильной, неотменяемой уже любви, но и прозрачные слёзы с лица, ощущая неправильность мира, в котором жила, случайность собственного появления, точно также без всякого освящения со стороны жрецов Надмирного Света, — от преступной любви своего отца и неизвестной актрисы. И если это была случайность, то её как бы и нет для Надмирного Отца? И нет для Надмирного Отца и её любви к случайно встреченному человеку?

Когда Ола говорила Ар-Сену об этом, он ругался: — «Да как ты смеешь думать о таком сложном существе, каким является человек, что он ненужность и нелепая случайность? Так может рассуждать только недоразвитая слякоть или преступник, не ценящий жизнь, да и сам мир». Он не желал понимать, что такого рода жалобы требовали совсем не отповеди, а признаний её ценности для него.