— Что за человек следил за покинутым домом Тон-Ата? Чем он тяготил тебя? Приставал?

— Да ты что! — она хмыкнула, — Невозможно представить Инара Цульфа в роли возможного насильника. Маленький и абсолютно безвредный для всякой женщины человек. Ненавязчивый и образованный. Всего лишь хранитель старого поместья.

— Кто же поручил ему охранять брошенное поместье?

— Возможно, тот, кто и приобрёл его потом за бесценок. Мне нечего рассказывать про Инара Цульфа, и я ничего не знаю о том, кто именно поручил ему его загадочное служение. Не хочу вспоминать о том доме, о том времени. Что означает «нимфея»? Кто она?

— Ты. Чудесный болотный цветок, парящий над той средой, которая его и породила. Растительная звёздочка, сияющая даже в сумраке.

— Хорошо. Я согласна. Давай играть. Ты пришёл, чтобы взять меня в свой дом? Помнишь, обещал мне там счастье?

Он лёг на спину, и она легла ему на грудь, гладя ладонью кожу. Ладонь этой труженицы была изящна и тонка.

— Как хорошо, что мы не в этой жуткой тесноте, в машине, где мне было настолько неудобно, почти плохо, и я уступала тебе лишь из жалости. Ты был там совсем другой. А теперь ты опять прежний, красивый… Какие страшные сны о тебе видела я, живя в столице совсем одна….

Он не проявил ни малейшего интереса к её прошлым снам, но из непонятного упрямства, почти раздражённая его небрежением, она продолжала.

— И в твоей машине, когда ты наваливался на меня, сдавливал, делал мне больно, потому что я не хотела близости в такой неподходящей обстановке. Я всегда вспоминала того обугленного человека из снов, у которого было твоё лицо… а всё прочее чужое.

— Зачем же подчинялась?

— Думаешь, легко было тебе противостоять? Неужели, думала я, тот прошлый уже не вернётся ко мне? И я продолжала мечтать об утраченном счастье. Чтобы лечь на твою грудь, чтобы ты гладил, как и тогда мою спинку. Как люблю я твоё прекрасное сильное тело, и всё в тебе, такое же сильное, большое… Любимый… — и она уткнулась в его грудь. Игра была слишком хороша, чтобы быть правдой жизни. Конечно, он прав. Это сон.

— Но ты же говорила, что для тебя нет ничего ужасней, чем голый мужчина и всё, что от него неотделимо, — напомнил он. — Ты ведь решила стать жрицей водяной матери и не вступать в близость с ужасными самцами.

— Я так говорила от застенчивости, а на самом деле я… я так люблю в тебе всё! Я мечтала об этих ласках, о прикосновениях. Мне так хорошо! — и она страстно, удивительно искусно и умело принялась ласкать его, чтобы повторить близость.

— Кто же обучил тебя всему, жрица несуществующего культа?