Она обхватила его столь крепко, давая понять, что всё поняла правильно, чем только усилила возникшую нехватку дыхания. У хрупкой лишь по виду нимфеи имелись недюжинные силы. Накопила их запасец, будь здоров! в то время как он, похоже, собственную мощь переоценил. Он ощущал себя, как могло бы ощущать это грозовое облако, будь оно очеловечено, когда оно сотрясается от собственного сумасшедшего истечения с последующим опустошением на грани исчезновения. С нормализацией дыхания радость и благодарность в разы усилились.

Но девять лет без пристанища для души, пасмурные, студёные, не являлись льдиной, способной растаять от её горячей ответной страсти. Они были спрессованной из серых и пыльных дней плитой, каменно-давящей и утяжеляющей и без того нелёгкий его характер. Эту плиту можно только взорвать, чего он и хотел, но Нэя не была к тому способна. Если бы чуть раньше, а сейчас запал как бы исчах во времени.

Несмотря на нереальный накал желания и силу последующей разрядки, нимфея уже не вызывала потрясения как тогда, в прошлом. Вода источника, к чему он столь стремился, отдавала уже горечью, мутным осадком. Он не чувствовал к ней любви как в её юности, она ощущалась другой совсем женщиной, не имеющей к той отношения, кроме своего внешнего сходства. Но и другая она вполне была в его вкусе, но именно что «вкусе». Её хотелось потреблять, а не любить в смысле глубинного плавления и ответной отдачи себя. Она, сегодняшняя, несла в себе вину за ту отнятую и желанную девушку-бабочку. Что же, «бабочка» не дала искомого счастья, а эта теперешняя даст, по крайней мере, развлечение. И он ласкал её, радуясь, что она не умеет читать в его душе. Что она не понимает, какое низкое место он ей уготовил.

Она трепыхалась переливчатыми крылышками, щекотала руки, но не понимала, что играет не на цветущем лугу, а на каменной плите, пусть нагретой и размягченной от сексуального жара, самого низшего в его иерархии ценностей. Она отшвырнула его дар любви, и не будет ей никакой любви. Он будет ею пользоваться как прочими, не туманясь этой любовью. Она сама будет бегать за ним, за своей потребностью в любви ли, в женском ли удовлетворении, какая и разница.

Возникла даже жалость, но подлая, пока он играл ею, какая бывает к прекрасному насекомому. Вот, стоит сдавить пальцами, — и нет завораживающей игры шелковистой бабочки, чтобы затем, мерзко дрогнув, сбросить… И тут же охватывает безмерность своей власти над трепыханием ничтожной, но столь красивой штучки, и живой к тому же. Нет, пусть мерцает, пусть играет, радует и радуется сама. И он гладил её, как гладил бы ультра телесную субстанцию крыльев бабочки, боясь смахнуть с них перламутровую пыльцу.