Но что происходило тогда в действительности? Прикасаться к этому больно и по сей день. В том событии так и остался оголённый живой нерв нашей оборванной тогда, — даже не любви, а её завязи… Последующая любовь возникла уже из новой завязи, проклюнувшейся вопреки всему на стволе моей обездоленной души, а уж затем передавшейся и ему, столь же обездоленному в этом смысле.

Убаюканная его бесподобным голосом уже после всего случившегося, после сильной боли и слёз, бесполезной уже паники, не отделимых от переживаемой любви, я провалилась в какое-то странное состояние, и впоследствии пережитая явь переплелась в моей памяти с причудливой мозаикой сновидений. Я ощущала себя владычицей над ним, обнимаемая им, требуя с деспотизмом ребёнка повторения уже сказанного, не соображая, что самоконтроль не только мой, но и его, расплавлен в любовном раскалённом вихре, утрачен, и я в его полной власти, а не наоборот. Какое-то время он подчинялся, усмиряя свою не растраченную активность, и вновь плёл мне дивные образы нашего будущего, наполненного несомненным и неизбывным счастьем. Постепенно речь его заплеталась, а потом он и вовсе перешёл на язык, абсолютно непонятный. Я тормошила его, требуя перевода, отчего-то тревожась, не скрыт ли в этой невозможной для воспроизведения, а потому нечеловеческой речи, какой-то зловещий смысл. А на самом деле меня вдруг коснулось то, что принято называть предчувствием. То, что неумолимо и стремительно приближалось из вот-вот готового осуществиться, нисколько не упоительного, а наоборот страшного будущего…

Он послушно перешёл на понятную мне речь и озвучил то, что могло бы удивить, а не удивило. У нас даже предчувствия стали общими, — Мне как-то тревожно. Мог бы сказать, что не понимаю причины, но кажется, понимаю…

Он прижал меня к себе, — Когда вошёл сюда, то среди садовых зарослей я увидел одного типа. Показалось, что он таится с недоброй целью. Я вытянул его из кустов, лёгкого как тряпку, а эта зараза растаяла у меня в руках. Точно так же, как я сам во время того аттракциона… — он опять замолчал, ввергая меня в оцепенение. Я сразу же подумала про того сумасшедшего.

— Даже не успел ничего понять. Такая судорога отвращения возникла, как будто гигантская гусеница из рук выскользнула… И всё же, мне показалось, что это был отец Гелии. Хагор…

— Он страшный? — спросила я, пугаясь так, будто этот Хагор проявится и тут из темноты.

— Он? Ты же его видела. Какой там страшный, если предельно жалкий, как жалок всякий инвалид! Но чего он тут забыл? Впервые вижу, чтобы он тут торчал как страж преисподней…