— Надо было тебе постучаться! — раздался флегматичный отзыв.

— Вдруг этой малышке требуется поддержка?

— Вдруг он тебя бы и пригласил, а эту девчонку выставил, как уже надоевшую?

— Ну нет! До масштабов Ал-Физа он даже чисто внешне не дотягивает!

— Я чужими объедками не пользуюсь! — раздраженно ответила Ноли, ставшая объектом насмешек.

— Только посвисти, может, и отзовётся тот, кто готов дать тебе желаемое, но пока что нетронутое!

— Много тут желающих, да нет желаемых, — ответила Ноли, принесшая чужую тайну к столу как сладкую добавку к уже опустошённым блюдам.

— Ну, так и отчего бы нам, имея такой заманчивый пример перед глазами, не разойтись по затемнённым уголкам! А их тут немало. Кто готов к подвигам?

— Ну и подонки вы тут! — презрительно осадила всех Ифиса, — А ты, Ноли, неужели настолько ущербна, что не только тайно следишь за другими, но ещё и вытряхиваешь чужие секреты тем, кто в них не нуждается! Да после такого я тебе и не позволю к себе прикоснуться, злыдня… найду себе другого мастера по гриму и причёскам. Там, может, личная драма происходит, а вы потешаетесь…

— Не место тут для личных драм, на проходном дворе, — ответил кто-то Ифисе, недовольный её обозначением всей честной компании, — а раз согласилась на всё, то и терпи!

Вскоре они потеряли интерес к влюблённым в дальнем конце апартаментов гостеприимной, хотя и покинувшей их хозяйки. У них была своя жизнь. И свой пир. А подробности такого вот обсуждения передала мне Ифиса, когда прошли годы, а она всё не могла забыть той ночи. Где я заняла то самое место, которое она грезила захватить для себя. Только Рудольфа она и считала равным по своим качествам своему любимому чудовищу, что лично для меня было оскорбительно. Хуже Ал-Физа был разве что Чапос. С учётом же её литературного дара сильно приукрашивать действительность, те речи посторонних людей обо мне и о нашей любви в столь неподходящем месте на самом деле были мерзкие, грязные, откровенно сволочные. И передать их смачную низость Ифиса, конечно же, не могла, как женщина манерная и не способная на такие вот срамные выверты речи. Но и того, что она донесла, было достаточно, чтобы я оцепенела от стыда и негодования, даже спустя годы. А к тому, что на самом деле происходило между мною и Рудольфом, всё это имело такое же отношение, какое имеют навозные плюхи проходящего стада к покрытому утренней росой и пробуждающемуся, расцветающему саду за неприступной высокой оградой. Под одним и тем же светлым небом происходят одновременно очень разные процессы и явления, как дивные, так и отвратительные. Но в то время фантастически красивая Ифиса, никому не нужная, никем не любимая, многоликая — многожильная со слов Гелии, нешуточно меня ревновала и не была настолько душевно ко мне привязана, как произошло намного позже. Иначе она не стала бы о таком рассказывать.