Нимуэ вздрагивает.

– Гвен изгонят в монастырь, – шепчет она. – И она умрет так, бессильная, одинокая и несчастная. Она никогда больше не сядет на лошадь, никогда не поднимет меч, никогда не почувствует тепло солнца на своей коже и траву под ногами. Для нее останутся лишь каменные стены и спертый воздух.

 Меня начинает тошнить. Снова.

– Но если Артур выживет, – говорит Нимуэ. – Этого будет достаточно.

 Проходит вечность, в которую я не могу произнести ни слова. Я не могу даже понять вес ее слова, все эти смыслы. Я видела другое будущее, и мне хочется ей об этом сказать. Я точно его видела. Но она права… те счастливые жизни были вплетены в паутину, слишком хрупкие для того, чтобы сбыться.

– Вам стоило мне все рассказать, – произношу я наконец. – Не нужно было позволять мне верить в то, что я смогу все изменить. Что я могу изменить хоть что-то.

– Но ты можешь, – мягко говорит Нимуэ. – И ты уже изменила. Может, мне стоило быть честнее, но ты не была готова. Не была готова понять, как важно то, что наступит после конца. Ты увидела бы лишь смерть и разрушение и сразу же сдалась, утонула бы в глубинах отчаяния, и ничто не смогло бы вытащить тебя на поверхность. А ведь ты нужна Артуру.

 «Каков твой предел, Элейн?»

– А что же насчет моих собственных нужд? – Мой голос дрожит.

 Нимуэ грустно улыбается.

– Ты нуждаешься во всех них. Поэтому ты сейчас поднимешься, утрешь слезы и убедишься в том, что Артура в самом деле коронуют.

 Лучи солнца уже пробиваются над горизонтом, когда я возвращаюсь в комнату и снимаю платье. Заползаю в кровать и прижимаюсь к Ланселоту: запоминаю его тепло, то, как нежно он меня обнимает, какие издает звуки и как его щетина царапает мое плечо.

 Закрываю глаза и стараюсь ни о чем не думать. Стараюсь не плакать.

 Когда все подойдет к концу, когда наши пути разойдутся, я вспомню не боль, не разбитое сердце, не предательство. Я вспомню сегодняшний день. И улыбнусь.

42

42