— Трусость.
Женщина, которая всегда наполняла «Кубышку» своим весельем и красотой, неожиданно кажется такой маленькой, словно кресло с парчовой обивкой, на котором она сидит, начало её поглощать, килограмм за килограммом, вместе с её шёлковым платьем.
После того, как Джиана уходит, чтобы убраться на кухне, так как все остальные не торопятся этого делать, я сажусь рядом с Катрионой и беру её руки в свои. От моего прикосновения её тело содрогается.
— Ты не трусиха. Трусы не присоединяются по своей воле к преступникам.
Я хочу заставить уголки её губ приподняться, но всё, что удается сделать моим словам, это выдавить слезу из тёмно-зелёных глаз этой женщины.
Катриона сжимает мои руки, после чего высвобождается из моей хватки и встает на ноги.
— Мне пора идти спать.
Я хорошо её знаю, чтобы понять, что не усталость, а стыд выгнал её из этой комнаты.
Она задерживается на пороге двери и сжимает своей изящной рукой дверной проём, а другой рукой начинает разминать кожу в области сердца — а точнее, сминать небесно-голубой шёлк своего платья на бретельках.
— Я очень часто и во многом не согласна с Джианой, но, вероятно, тебе стоит…
Она сглатывает, резко опускает веки, а её ноздри начинают раздуваться.
— Что мне стоит, Катриона?
— Вероятно, тебе стоит вернуться в Монтелюс,
Когда она отрывает руку от дверного проёма, от меня не укрывается то, как сильно сжимается её челюсть, и как энергично она начинает массировать свою грудь — как человек, который хочет отказаться от заключённой им сделки. Только я не видела, чтобы на её груди сияла какая-нибудь точка. Я бы заметила её, учитывая её любовь к глубоким вырезам и прозрачным платьям.
Но если подумать, она не надевала такие платья уже…
Прежде, чем я успеваю спросить мнения Сиб на этот счёт, раздается звонок в дверь. Поскольку час уже поздний, а все ключи находятся у парней, моё сердце подпрыгивает к горлу.
— Я идти проверять, кто там. Ждите.
Ифа резко разворачивается.
Когда она покидает помещение, Сиб спрашивает: