Мое лицо словно маска – холодное и пустое.

– Да. Мне нужно больше информации.

И Оливия взрывается, как оконное стекло, по которому со всех сил ударили.

– Пошел ты! – кричит она, плача и качая головой. – Пошел ты и это проклятое место, которое тебя вырастило! Ты испорчен! Ты уродлив внутри из-за всех этих игр во власть с этими людьми. Ты даже не видишь этого. И я не могу смотреть на тебя прямо сейчас.

– Тогда уходи! – кричу я в ответ. – Дверь там – уходи! Если тебе так трудно смотреть на меня, возвращайся в свой гребаный Нью-Йорк!

Как только мои слова срываются с уст, я хочу забрать их. Я хотел сказать не это. Но сказанное нельзя вернуть обратно. Слова могут лишь отзываться эхом.

Краска покидает щеки Оливии, а ее глаза закрываются. Она опускает голову, ее плечи поникают. Как будто она… устала. Будто в ней не осталось сил.

Она делает дрожащий вдох и, не поднимая головы, даже не посмотрев на меня еще раз, разворачивается и уходит.

Целую минуту никто не говорит. Я, как идиот, смотрю в пространство, где она только что стояла.

Слова Генри наполняют тишину:

– Ты совершил ошибку. И это было жестоко, Николас, даже для тебя.

Я перевожу взгляд на Уинстона.

– Найди, откуда пришли деньги. Сейчас же.

Уинстон кланяется и уходит.

Я чувствую взгляд Генри, но не поворачиваюсь к нему. Мне нечего сказать.

Он так не думает.

– Алло? – Он подходит и пытается постучать по моей голове. – Есть кто живой? Кто там сейчас?

Он кажется мне кем-то другим, взрослее или умнее. Более… серьезным. Я не знаю, почему не замечал этого раньше и почему вижу это сейчас.

– О чем ты говоришь?

– Ну, ты выглядишь, как мой брат и звучишь, как он, но ты – не он. Ты какая-то его альтернативная версия – человек, который дает бессмысленные ответы в интервью. Железный дровосек.