Корнель некоторое время молча смотрел на него. Корк был во всем прав, что касалось Мери, что касалось Никлауса-младшего и во всем остальном. Это было бы так легко и просто. Он задумался, повернувшись к мальчику, который тем временем подобрался к окну и внимательно наблюдал за любовным поединком, происходившим за стеклом. Задумался о Форбене. Если решиться и уйти сейчас, с их соперничеством было бы покончено навсегда. Но на его совесть это решение легло бы тяжестью, подобной предательству.

— Не могу, Корк. Не могу отнять Никлауса у Форбена. Только не так.

— Но это же все равно рано или поздно произойдет. Подумай, Корнель, подумай перед тем, как идти на берег.

Никлаус не дал им договорить. Он проскользнул между ними, когда Кристоф, блаженно потягиваясь, вышел из дома.

— Пусть меня проклянут все святые рая, — с довольным видом произнес он, — но у этой девчонки черт под юбкой!

Никлаус-младший поднял к Корнелю смеющееся лицо и весело подмигнул:

— Это и значит «завалить»?

— Не думаю, чтобы твоя мать была в восторге от того, что ты узнал об этом таким образом, — вздохнул Корнель.

— Да ладно, — пожав плечами, бросил мальчик, — мама, знаешь ли, тоже занималась этим с папой!

Корк расхохотался и побыстрее вскинул Никлауса-младшего себе на плечи, чтобы помешать ему вспомнить еще что-нибудь, куда более страшное. И все четверо, с присоединившимся к ним Кристофом, двинулись вниз по главной улице деревушки, с которой вскоре свернули на ведущую к берегу тропинку. Все остальные уже были там, смотрели вдаль, на уходящие в море «Галатею», «Красотку» и брандер. Должно быть, суда шли в Анкону — чиниться.

Корнель вздохнул. Словно прочитав его мысли, Корк шепнул ему:

— Похоже, друг, судьба сама за тебя все решила. Ну, пошли, — прибавил он уже громче. — «Бэй Дэниел» стоит с другой стороны острова и, если мы хотим попасть на него до ночи, надо бы поторопиться, а то уже темнеет.

— Я есть хочу! — объявил Никлаус-младший.

— Слышали, господа? — подмигнул своей команде Корк. — Наш юнга проголодался! Так что поживее, прибавьте шагу! — И сам побежал вперед, а Никлаус расхохотался.

* * *

Мери бредила два дня и две ночи. Совершенно измученный Балетти позволял себе подремать вполглаза, лишь когда она ненадолго успокаивалась. Жар не спадал, под глазами у больной залегли темные круги. Балетти без конца менял холодные примочки, неустанно смачивал ей язык, понемногу поил, когда она переставала метаться, но вся она по-прежнему была лишь ужас и страдание, словно лихорадка вытащила на поверхность всё, что Мери скрывала в самых глубоких тайниках сердца и памяти.