Балетти отходил от нее только для того, чтобы удовлетворить естественные надобности. Он никого не впускал на этаж и потребовал, чтобы поднос с едой для него оставляли на площадке. Пока что никто не заболел. Маркиз даже не радовался этому, он бесконечно возвращался к одним и тем же вопросам, терзался одной и той же ясной и мучительной истиной. Мери Рид его не любила. Ей был нужен один этот Никлаус. Должно быть, отец мальчика, оставшегося с Форбеном. Видимо, умерший, поскольку его нет ни рядом с ней, ни рядом с ребенком. Больше Балетти ни о чем догадаться не мог и постоянно упирался все в тот же знак вопроса. В чем же Мери его обвиняет?

Осунувшийся, с волосами в беспорядке, с пробившейся щетиной, маркиз сидел подле нее точно нищий, вымаливая одно: чтобы она жила, чтобы она его услышала, чтобы она его простила. И вновь склонялся над ее измученным телом, стараясь вернуть ей хоть капельку того счастья, которым он, как ему казалось, одарил ее в эти последние несколько месяцев. Теперь он понимал, что обольщался. Как тяжело было это сознавать…

А потом внезапно — в нечеловеческом крике, мгновенно пробудившем маркиза от дремоты, в которую он начал погружаться на исходе второй бессонной ночи — тайна ему приоткрылась.

— Эмма! — проревела Мери. — Я убью тебя за это!

Глаза ее непомерно расширились, и из них выплескивалась такая ненависть, что у маркиза дыхание перехватило, но это продолжалось недолго: Мери застонала и снова закрыла глаза, прерывисто дыша. Сердце у нее отчаянно колотилось.

Балетти вскочил и схватился за голову, запустив обе руки в свои спутанные волосы, слипшиеся от пота Мери. Он должен знать все! Это нестерпимо, невыносимо. Мери не может так сильно его ненавидеть. Его вместе с Эммой де Мортфонтен.

Он распахнул шкаф и сделал то, что до сих пор запрещал себе делать. Стал рыться в ее вещах, надеясь отыскать в них правду. Его пальцы нырнули в сапог Мери и наткнулись там на какой-то твердый предмет, который он лихорадочно вытащил наружу. И без труда — по описанию, когда-то сделанному Эммой, — узнал в нем нефритовый «глаз».

— О господи, нет, только не это! — взмолился он. — Пусть это окажется не то, что я думаю!

Продолжая сжимать подвеску в руке, он повернулся к больной, и снова взгляд Мери пронзил его насквозь. Она наконец-то пришла в сознание и теперь сидела на постели, горестно смотрела на него и тихонько плакала. Балетти упал на колени и завыл.

15

15

Мери пыталась собрать воедино расползавшиеся мысли и воспоминания, но голова у нее болела так сильно, так мучительно, что ничего не получалось. Перед ней стояла какая-то расплывчатая картинка. Этот коленопреклоненный человек — не Никлаус, и эта комната — не ее спальня в Бреде, и она явно не рожает Энн-Мери, как ей казалось, пока Эмма не приставила пистолет ко лбу ее мужа и она не очнулась мгновенно от своего кошмара.