— Никлаус был моим мужем, — сказала она, уже безмерно утомленная. — Эмма его убила. Я думала, что ты — ее сообщник. Это из-за нее я приехала в Венецию, я за ней охотилась.

— Почему она его убила? Из-за того, что ты украла у нее нефритовый «глаз»? — Хоть и понимая, что Мери держится из последних сил, он все же, как последний эгоист, не мог удержаться от расспросов, не мог больше довольствоваться обрывками сведений.

— Я не крала его у Эммы. Существуют два таких «глаза». Со своим я никогда не расставалась. Именно за ним она ко мне и приходила.

Из-под опущенных ресниц блеснула слеза. Сломленная болезнью Мери больше не могла отрицать то, в чем так долго не признавалась.

— Я устала, маркиз. Я так устала, — еле слышным голосом умоляюще произнесла она. — Потом. Не сейчас. Потом, потом, — шепотом твердила она, проваливаясь в сон.

Балетти не настаивал. Ему не составило труда припомнить, как все было, восстановить в памяти разговор с Эммой де Мортфонтен. Вот здесь, на этом самом месте, в этой комнате. Он словно наяву слышал, как тогда попросил ее принести ему второй «глаз», добыть его любой ценой. Назначенной за кусок нефрита ценой оказалась смерть. И это он простодушно, ни о чем не подозревая, ее назначил. Во рту появился сильный привкус желчи, и маркиз, пошатываясь, вышел из комнаты: его тошнило от отвращения к самому себе, и надо было куда-то это выплеснуть.

Вернулся он лишь несколько часов спустя. За это время он успел сходить в свою комнату, искупаться, побриться, переодеться во все чистое. Он хотел достойно поговорить с Мери, а не выпрашивать подачку, точно нищий. Он не хотел ее жалости. Не таким он считал себя человеком, чтобы уклоняться от ответственности. Он ничего от нее не утаит. И пусть она сделает все, что считает нужным для того, чтобы по-настоящему возродиться из порожденного им хаоса. Он потребовал принести еду, и объявил слугам, что Мери спасена, но карантин продлен еще на неделю.

И шагнул в комнату, окутанный пряным ароматом мясного бульона, которым собирался накормить Мери.

Ее взгляд был прикован к хрустальному черепу. Мери проснулась с ощущением, что кто-то пристально на нее смотрит. Но вместо глаз Балетти на нее уставились эти пустые мерцающие глазницы. Она села на постели, завернувшись в одеяло, поначалу удивленная, потом словно зачарованная.

Балетти опустил поднос на стол и придвинул его к Мери.

— Я подумал, что вы должны были проголодаться, — сказал он, возвращаясь к отстраненно-вежливому тону, которого неизменно придерживался раньше, за исключением минут близости.