Лучше она сама расстанется с Никлаусом-младшим, чем у нее отнимут и его тоже. Отлучить его от себя, потихоньку отвыкнуть. Освободиться от этой зависимости. Мери равно мечтала и об этом, и о совершенно противоположном, ей страшно было и больше не увидеть сына, и увидеть его другим. Она боялась, что не будет знать, как с ним говорить, как к нему подступиться, как поцеловать его, как обнять. Прошло полтора года. В возрасте Никлауса-младшего это почти треть его жизни. Сообщничество ее с сыном уже не будет таким, как прежде, их связь — тоже. Сможет ли она вытерпеть сознание того, что между ними легла пропасть? Вина за это лежала на ней. Конечно же она была его матерью и навсегда ею останется. Конечно же он знал, почему ей пришлось с ним расстаться, конечно же он все понимал, Корнель только вчера ее в этом заверял, и все же эти долгие месяцы отсутствия никуда не денешь. Отсутствие словами не восполнишь. Мери это знала. Ни она, ни сын не смогут вести себя так, словно прошло всего-навсего два дня.

— Ты понапрасну тревожишься, Мери, — заявил Корнель. — Никлаус-младший похож на тебя, весь в тебя, и даже больше того. Доверься своему материнскому инстинкту.

Но в том-то и дело, что Мери опасалась, не утратила ли она этот материнский инстинкт, пока стремилась сделать себя неуязвимой. Об этом она никому не говорила. Но прекрасно понимала, что именно потому и оттягивает встречу, откладывает на потом в надежде, что материнский инстинкт проснется и Никлаус не заметит, что какая-то часть ее души от него отреклась, хотя сама она того не сознавала и по-настоящему не хотела. Та часть ее души, которая похоронила Бреду, потому что иначе ей было не выжить.

Баркарола оборвалась. Вошел Пьетро с сегодняшней почтой на подносе. Мери встала, чтобы забрать у него письма. Как всегда — полтора десятка приглашений на всякие светские увеселения.

— Принести вам чашку шоколада, мадам Мери? — любезно осведомился слуга.

— С удовольствием выпью, Пьетро.

Разве не говорили про этот напиток, что он прогоняет печали, смягчает тоску и досаду? Мери сейчас только это и требовалось.

— Вам тоже подать, хозяин?

Балетти кивнул и, положив на низкий столик скрипку и смычок, взял письма, которые протягивала ему Мери. Сама же она поспешно распечатала какой-то конверт, принялась читать — и тотчас побелела как мел.

— Форбен? — Маркиз, едва глянув на письма, что предназначались ему, отложил их в сторону.

Вместо ответа Мери стала читать вслух:

— «Мери, твоя записка меня огорчила. Неужели ты сомневаешься в моих чувствах? Похоже, да, если предпочитаешь видеть Никлауса в руках бандита, а не под моим покровительством. Похоже, моя нежность ничего не значит в твоих глазах, если ты, обратив их на другого, посмела так над ней поглумиться и лишить меня единственного счастья, какое у меня осталось. Неужели ты оказалась настолько неблагодарной, что таким способом даешь мне знать о моей отставке? Конечно, я совершил ошибку, ошибку непростительную и нестерпимую, не сумел спрятать Никлауса в безопасном месте, но Корк, которому ты его доверяешь, что бы он там ни говорил и как бы ни хвалился, повинен в том, что случилось, куда больше, чем я. Если бы не его вмешательство, Никлаус-младший и Корнель остались бы со мной. Ты вольна доверять этому человеку, если считаешь, что он лучше меня, вольна и любить другого. Я уже однажды тебя потерял. Я и теперь это переживу. Но я не позволю, чтобы Никлаус сделался заложником их закона. Я не позволю, чтобы мальчика, которого я по твоему желанию два года воспитывал, развратили в пиратском логове. Не знаю, какие у тебя виды на маркиза, но прежде у тебя была честь, Мери Рид…»