Балетти согласился с ней несколько дней спустя, когда, нагнав наконец добычу, уготованную им судьбой, «Реванш» запустил когти в чужой борт, заранее хмелея при мысли о резне. Энн разбойничала бок о бок с Мери. Они безжалостно набросились на этих закаленных в боях мужчин, им не терпелось услышать звон металла о металл, их силы удесятерялись от запаха опасности, они с равной грацией приближались к смерти. И последние сомнения маркиза отпали. Эти две женщины бесспорно были одной крови. Той, которую они проливали.

Вот уже два месяца «Реванш» был в море. Рекхем решил идти на Кубу. Добыча в последнее время была жалкой, им попалось лишь несколько рыбацких лодок. Жара между тем навалилась нестерпимая, запасы провизии и воды подошли к концу. Если ветер утихнет, голод и жажда, эти два коварных врага, начнут истреблять команду. Решение было разумным, и все его поддержали, к величайшей радости Балетти, который хотел повидаться с Гансом и призвать его набраться терпения.

Близость Энн и Мери изо дня в день росла, хотя внешне и неприметно. Балетти сознательно держался в стороне, зная, как трудно создать эту драгоценную связь. Мери не хотела торопить события, и он тоже не спешил, тем более что все больше входил во вкус разбойничьей жизни, в которой ему не было надобности скрывать свои шрамы.

За четыре дня ни один парус даже не промелькнул. Океан расстилался гладкий, словно зеркало, целыми днями пылала изнурительная жара. Судно держалось курса, но шло очень медленно, продвинуться каждый раз удавалось совсем ненамного: внезапно налетавшие порывы ветра едва успевали надуть паруса, которые тут же бессильно и обвисали.

— Распроклятая погодка! — проворчала стоявшая рядом с Мери Энн, жуя табак, чтобы смягчить пересохшую глотку.

Сидя на бортовом ящике для хранения коек, обвив ногами штаг, Мери глаз не сводила со своей покачивающейся на волнах удочки, надеясь, как и все прочие, что удачная рыбалка сделает разнообразнее их меню. От черепахи, подстреленной Рекхемом на последней стоянке, к этому времени не осталось почти ничего, кроме панциря.

— Расскажи мне о себе, — внезапно попросила Энн, которой, должно быть, наскучило молчание Мери.

Дочь все чаще искала теперь ее общества. И все же просьба застал Мери врасплох. Ей столько всего надо было рассказать! А она пока не чувствовала себя готовой к этому: слишком сильно уже любила девочку, чтобы не бояться потерять ее из-за преждевременно сделанных признаний.

— Ты всегда была моряком? — не отставала Энн, нисколько не смущенная ее молчанием.

— Да, — почти не солгав, ответила Мери. — А ты сама, Энн, почему не осталась на берегу растить Малыша Джека?