– Ты готова, Елена? Черт!.. – Он смотрит на маму, на меня. Мгновение – и его след простыл.

– Вернитесь, молодой человек! – приказывает ему моя мать. Он просовывает в дверь голову.

– Я вас слушаю, мэм.

– Вы знали?

Тофер нехотя кивает.

– У Елены это давняя мечта…

Она сурово перебивает его:

– Жизель тоже знает?

Я киваю с закрытыми глазами.

– И Престон. Он терпеть этого не мог.

– Подонок! – высказывается в адрес Престона снова появившаяся в двери тетя Клара. Я рада, что у нее хватило духу вернуться.

Мама сидит, опустив голову.

– Я оставалась единственной непосвященной. – Видно, что она не на шутку взволнована.

Я сама не чувствую ног от волнения. Сев на табурет у окна, я бормочу:

– Мне не хотелось, чтобы ты плохо обо мне думала…

Мне тяжело видеть, как она расстроена. Мамины слезы я видела всего трижды в жизни: когда умер папа, на его похоронах – там она так рыдала, что никто из нас не мог ее успокоить, – и когда умерла бабушка. Обычно моя мать – скала, гранитный монолит.

Я тянусь к ней, сую ей бумажные платки.

– Мама, пожалуйста… Прости, что мне нравится все это шить. Прости, что я тебя разочаровала. Не пошла учиться на врача, не вышла замуж, не родила детей. В церковь и то хожу через раз…

– Врач из тебя не получился бы, ты не выносишь вида крови, у тебя слишком нежное сердечко. А послушать иногда проповедь тебе не помешало бы. – Она горбится и не стесняется слез. Для меня невыносимо видеть слезы этой сильной женщины. – Меня убивает мысль, что ты скрывала от меня то, что для тебя так важно… – Она не может договорить, только шмыгает носом.

– Не плачь, мама, а то я тоже заплачу и испорчу косметику, тетя Клара так старалась, как бы ей не пришлось все переделывать…