— Серов на крыше позагорал. Говорит, Сарковский точно там.

На упоминании фамилии наемника тот кривится.

— Ну так чего мы ждем, девочки, — частит хрипами Кулак. — Надо с фейерверками и авиа шоу, запомнят, суки.

Большинство тачек во внутреннем дворе складского комплекса бахают взрывами, перед тем как кулаковские и карелинские заходят с двух сторон.

Кулак и Брус долго не ждут, заезжают через минуты четыре.

Аншлаг в двухэтажном здании возле дальнего склада. Здесь и мебель приличная, бухло, плазмы понатыканы везде.

Их пацаны положили слишком много первых попавшихся на глаза. Остальные добровольно отчаливают под руководством зама Кулака. Молодняк какой-то тотальный. Блядь, они что с нуля шайку создавали. Как в голову пришло, так и пошло?

Карелин равнодушно молчит, когда столичный король убивает Сарковского на пятой реплике разговора.

Кулак разозлился пуще прежнего — когда понял, что Сан Сергеевич и Брус ни в чем не соврали.

Плохо это. Много трупов — всегда плохо, а депутат — совсем худо. Брус и столичный выплывут после этого, только потому что объединились.

И только если Кулак его потом не подставит.

Но сейчас Романа заботит совсем другое. Его отца нигде не видно на горизонте, и зам бы первым делом притащил бы мэра. Серова же он не просил высматривать мерзавца.

Челюсти немного расходятся, не то чтобы расслабленно. Просто голова меньше трещит.

Он еще не знает, как бы поступил.

Тот его на верную смерть отправлял, в результате своих паучьих планов, и видать ничего… не дрогнуло.

И готов был сам с криминалом договориться — с Кулаком в будущем, — а сынок, значит, чудовище.

Раньше пустота в груди позвякивала да постукивала бы клыками, а теперь Карелин просто хочет домой. У него, может быть, есть семья. В сохранной квартире или нет, или может другую квартиру она захочет купить, или в поселок этот ее заповедный, да хоть под деревом в посадке — куда угодно, где есть Кира.

— // —

Он стреляет сигарету у незнакомых пацанов, наверно, кулаковских, и затягивается сразу дважды.

Хлебнул водки из бутылки, стоявшей еле початой на столе, недалеко от трупа Сарковского.