— Надо, но… как? — хихикнула, прижавшись к его плечу, чтобы скрыть предательский румянец щек. Честное слово, давно не девчонка, а чувствую себя…

— Я знаю как, — он отошел к автомобилю и полез в багажник, откуда извлек…

— Север?! — взвизгнула, едва не захлопав в ладоши, когда мужчина поставил на землю мольберт и выудил следом большой чемодан. — Мольберт? Краски? Север, но… откуда? — я бегала вокруг, то и дело, прикладывая ладошки к горящим щекам и не веря в то, что все происходит наяву.

— Я точно не знаю, правильно ли купил принадлежности и… э-э… холсты? Да? — он забавно почесал макушку, передавая мне сверток, где действительно обнаружила холст. — Честно, когда я зашел в магазин… Саш, я и не знал, что вам требуется столько всего, — он натянуто рассмеялся, чувствуя явную неловкость.

— А я не знала, что для твоей работы нужно столько устройств и… я даже не знаю, как называются все эти приспособления, — рассмеялась я в ответ, счастливо прижимая к груди набор дорогущих масляных красок. Я даже боялась попросить их у папы, а ведь он мне никогда и ни в чем не отказывал. На глаза навернулись слезы, и мне пришлось опустить голову, чтобы за каскадом рассыпавшихся волос, скрыть лицо.

— Саша, что-то не так? — в голосе Северина зазвенела тревога, но я вдруг выронила все, что держала в руках и бросилась ему на шею. Мужчина прижал меня к себе, зарываясь лицом в волосы. — Ну, что ты, малышка моя? Чего плачешь, я же хотел, как лучше? Видел, что тебе скучно и тоскливо у родителей, что ма… не важно, я хочу, чтобы ты была счастлива. Рисуй, твори… и, пожалуйста, напиши — я правильно называю процесс твоего творчества? — он немного отстранил меня, заглядывая в заплаканное лицо, и я, улыбнувшись, кивнула. — Напиши мне картину. Я очень постараюсь подробно описать тебе то, что я увидел. Однажды…

И я оказалась потеряна для этого мира в тот день, но Север ни словом, ни намеком не высказал мне своего неудовольствия. Лишь поворчал в очередной раз, отрывая от кистей и мольберта и утаскивая покормить меня, что я совершенно не забочусь о своем, да и его тоже, пропитании. Потом мы, хохоча и неожиданно стесняясь, ели друг у друга с рук. Это было так… было так… волнующе, что все закончилось банально — поцелуями.

И все было позабыто. И еда, и картины, лишь ночное небо над головой и мягкость пледа на твердой земле. Горячие объятия, страстные поцелуи, жаркие слова и стоны, срывающиеся с губ. Мы не сдерживали эмоции, радуясь, что в округе нет ни единой души. Нет свидетелей нашей страсти, а даже если и были… я перестала что-либо соображать сразу, потому что остались лишь прикосновения любимого мужчины, его руки и губы, не оставившие и сантиметра на моем теле нетронутым и необласканным. Это было чистейшее безумие. Общее на двоих.