Наконец, двери какого-то темного многоэтажного дома нехотя распахнулись, выпуская наружу укутанного в длинный серый шарф Джона, и с грохотом захлопнулись снова, оставляя двух молодых людей в неловком молчании. Картер оценивающе оглядел своего знакомого и спросил как можно более участливо, хотя в его голосе так и сквозила издевка:

— Привет, как ты? Слышал, тебя отстранили от занятий на время…

— Все нормально, — оборвал его брюнет и нетерпеливо сделал сначала один шаг назад, а затем вернулся в начальное положение, пытаясь хоть как-то отогреть окоченевшие ноги. Кончиков пальцев он уже давно не чувствовал. — Что-то срочное? Холод жуткий, я уже давно здесь стою.

— Нет, точнее, немного. Ничего особо важного или поспешного, просто… неужели я не могу провести время в компании своего друга? Что скажешь? Старина Джон угощает.

Джек вздрогнул, в то время как четыре буквы чужого имени, словно лезвие, прошлись по щеке и оставили на бледной коже крупные невидимые царапины, но ноющие и саднящие при малейшем прикосновении порезы сохранялись на юношеском лице в течение долгих месяцев после встречи. Было и больно и жутко одновременно, а потому парень поспешил коротко согласиться и избежать этого изучающего недоброго взгляда.

Они шли. Достаточно долго, огибая одну улицу за другой, теряясь в бесконечном множестве развилок и поворотов под охраной тусклого фонарного света и чужих голосов запоздавших прохожих. Кто-то из них жаловался в телефонную трубку, излишне жестикулируя из-за, видимо, испорченного пирога с черникой для ужина; одна женщина в несколько измятом темно-синем пальто что-то напевала себе под нос, легонько раскачивая в правой руке связку ярких, как солнечные крошки, апельсинов; другие проходили мимо, потирая озябшие руки или кашляя в вовремя подставленные ладони — мир жил в неугомонном движении даже поздним вечером, когда, казалось бы, все уважающие себя приличные люди пьют чай и неспешно обсуждают политику. Юноша всегда не понимал их, и, когда отец в честь приезда какого-нибудь кузена брал его на вечернюю прогулку, думал про себя: «Какие они смешные! Разве это не скучно — проводить вечера в четырех стенах, как в большой человеческой клетке? Тратить их на ненужные разговоры или чтение, на карты, телевизор и прочую бессмысленную чушь, зная, что там, за окном, убегает жизнь в шуме автомобилей и свете ночных огней, проносится мимо, растворяясь в свежести вечерней суеты города? Разве не лучше будет идти вдоль бесконечной асфальтированной дороги, ощущая исходящий от земли жар, и смотреть на звезды, запутавшиеся в клочках темного неба, упросить папу купить еще одно мороженое, «последнее в твоей жизни», но быть уверенным в том, что таких рожков будет сотни и десятки тысяч самых разных и вкусных. Шагать по улице, уплетая лимонное желе или пломбир с шоколадной начинкой и слушать, смотреть, удивляться тому, как все просто и в то же время странно в этом засыпающем дне уходящего лета». Так и сейчас в окнах безмолвных домов вспыхивал свет, переплетались в танце лишенные лиц тени, а два парня пробирались навстречу ледяному ноябрю к чему-то недостижимому, сохраненному в одних только мысленных образах. Чем больше они углублялись в темные закоулки Бостона, тем пустыннее становились улицы, темнее путь, а Джон все больше и больше горбился или вжимал голову в массивные плечи — Джек этого не мог разглядеть, следуя за парнем и видя перед собой разве что очертания ссутуленной спины.