Взгляд на сиденья — ведь, наверняка, Картер приводил сюда своих самых податливых подруг, которые если и не умны или искренни, то чертовски хорошо целуются и смешно надувают подкрашенные губки. Джек перевел затуманенный взгляд на своего спутника, возившегося с ключами у водительской двери, и представил, как тот сливался в едином движении с прекрасными девушками, каждая из которых считала себя особенной и незаменимой, не понимая и не догадываясь даже, сколько потерявших значение слов услышала эта самая машина, сколько блаженных мгновений и секунд успела впитать в себя, и все это время смиренно молчала, не в силах поведать миру о происходящих внутри нее историях. Как женские острые ногти оставляли на кожаной обивке рваные борозды, будто отметины собственника, обозначающие его давно забытое присутствие; а в скрытых от даже самых внимательных глаз щелях и лазейках — память десятилетий, сохранившаяся в куче оберток, пепла, пыли, зацепившихся за угол темных и светлых волос, обрывков бумаг и изорванных краях пропускных билетов… И эта самая машина бережно хранила каждую забытую или намеренно оставленную там вещицу, смиренно оставаясь в одном положении, впившись выступами ржавых деталей в промерзшую до самой глубины землю.

— Мне тут должны были оставить кое-что, — нарушил тишину Картер, все же справившись с дверью и поспешно заводя двигатель. — Сейчас прогреется, и посмотрим.

Дауни не обратил внимания на произнесенные будто случайно слова, непонятно к кому обращенные, и вздрогнул еще раз, когда автомобиль тяжело вздохнул. Зарычал чуть приоткрытый капот, все задрожало и налилось странной силой — казалось, прямо сейчас стоит прикоснуться легонько к педали газа, и машина взлетит в воздух, разрывая пыхтением безоблачную черноту неба. Однако, она осталась на своем месте и сотрясалась в теплом урчании.

«Я чувствую себя ребенком», — удивился про себя брюнет, погружаясь в пока еще ледяной салон, но уже отмечая движение нагревающегося воздуха каждой клеточкой тела. «Или нет, по-другому — не могу снова стать тем взрослым, который стоял у подъезда в ожидании Джона и прятал руки в карманы куртки. Эта часть моего существа будто осталась где-то между переплетениями слабо освещенных улиц, в душном сумраке, совершенно отделившаяся и на время спокойно забытая, а на ее месте сидит ребенок, который радуется всему, что только видит вокруг себя. И ему хорошо на душе, его ничто не волнует так, как волновало бы другого, и каждая мелочь расцветает в детском воображении, принимая новые формы и очертания. Раньше отец пару раз возил нас с мамой в горы: мы собирали с вечера корзинки с всевозможными сладостями и сэндвичами, разводили в термосах чай и отыскивали словно из-под земли огромные мягкие пледы; долго тряслись в пути, (я спал, пока родители о чем-то едва слышно шептались под мелодию местной радиостанции); а затем, уже расположившись на каком-нибудь удобном уступе с изумительным видом на окрестности, пели песни, смеялись и чувствовали себя самыми счастливыми людьми на всем свете. Тогда мне казалось, что два литра чая на трех человек — самое то, что нужно для чудного дня в не менее чудном месте. И потом, спустя дни или месяцы после этого замечательного уикенда, я забирался в папин автомобиль, заводил его дрожащей рукой, включая какую-то музыку, прислонялся к двери и засыпал с мыслью о том, что вот-вот чья-то заботливая рука потреплет по голове, ласковые голоса окликнут меня, все еще сонного, и мы снова окажемся в горах и будем пить много-много чая, как будто больше никогда не сможем его попробовать».