Джек сделал еще один вдох и закружился снова, уже не разбирая моменты на отдельные части, а только бегло пропуская их мимо себя, позволяя умчаться прочь и уступить место огромному множеству других странных образов. Маленькая рыжая девочка так и осталась стоять посреди поля, в то время как сам брюнет отделился от нее бестелесным облаком, и лучистая улыбка застыла бы на веснушчатом лице на долгие минуты и даже часы, но вдруг сжалась в тонкую линию, подведенную ярко-красной губной помадой. Детское выражение приобрело более серьезные очертания: милые щечки превратились в симметричную линию скул, нос вытянулся, а волосы рассыпались шоколадными кудрями на приподнявшуюся грудь. Теперь уже Кэтрин Джонс вызывающе смотрела на парня, тянула к нему руки, но со смешком отступала назад, стоило только парню сделать малейшее движение навстречу.

Джек из последних сил открыл слипающиеся глаза и огляделся в поисках всего того, что только что видел вокруг себя; хотел вдохнуть еще раз те же запахи и собрать их руками в одну большую кучу, дать каждому название и обозначить аккуратно вырезанной этикеткой в стеклянном сосуде. Вот только единственное, что можно было услышать или почувствовать в окружающем сумраке — оглушительный мерзкий храп и невыносимую вонь от опустошенных банок с пивом, которая так и била в нос, норовя заполнить собой даже затуманенную голову.

Но Дауни было уже глубоко безразлична гадкая вонь, которая за долгую ночь наверняка впитается в мягкие кресла салона и надолго там останется сродни тем фантикам и царапинам — то же воспоминание среди тысячи других, составляющих вместе единый храм памяти. Он не чувствовал ничего, потому как видения внезапно его отпустили, столь неожиданно, как и появились; Джек захлебнулся чернотой и не мог ни о чем другом думать, кроме как о ней, вглядывался до темно-фиолетовых кругов перед глазами, но так и не разглядел ничего в кромешной тьме. Затем его оставили звуки и запахи — медленно потеряли прежнюю силу, все отдаляясь, пока вскоре не стали тихими и едва ощутимыми. Приходилось подолгу вслушиваться, чтобы распознать где-то знакомый смех или шуршание ветра в предрассветном тумане — все ускользало, словно задели случайно клавишу, и теперь окружающий мир прекрасного теряет по одной свои краски, рассыпаясь прямо перед любопытным гостем. Но вот умолкло даже рычание старого двигателя, и все погрузилось в полную тишину, пугающую и напряженную — как бы парень не кричал и не раскрывал рот, любое слово поглощалось ей, терялось и, наконец, тоже исчезало в неизвестности. И Джек рыдать хотел от отчаяния.