— Почему ты плачешь, Светик?!

Потому что люблю тебя, ирода! Потому что двадцать миллионов, двадцать миллионов рублей, которые мне опять нужно где-то достать...

— Я спросил, почему ты плачешь, Светик?

— Зачем ты это сделал?! Кто тебя просил вмешиваться?!

Лицо Юрика ошарашенно вытянулось. Кажется, он ожидал совершенно другой реакции с моей стороны. И мне очень хотелось эту реакцию выдать, подбежать к нему максимально близко, обнять за плечи, уткнуться носом в шею и, всхлипывая, благодарить за то, что он не смог меня продать, пришел за мной, не побоялся вызвать гнев у главного человека нашего города. Только сейчас не время для любви, любовь в моем положении, как часто говорит Ирина Николаевна, непростительная роскошь. Одну часть меня просто распирало от всяких разных чувств к Упырю, а другая билась в отчаянии, поскольку понимала, что завтра, в котором мама полетит с братом в немецкую клинику, не будет. Мне хотелось одновременно смеяться, плакать, радостно вопить, кричать от безнадежности, обнимать Упыря, покрывая поцелуями любимое лицо, и со всей силы в злости колотить руками по могучей груди, крича: «Что ж ты наделал, гад?!»

— У тебя были такие глаза, когда вы уходили с Епифанцевым... Я вдруг понял, после ночи с ним что-то уйдет между нами навсегда, и ты будешь в дальнейшем смотреть в мою сторону только лишь со смесью презрения и осторожности. Не подпустишь больше к себе по доброй воле, не простишь никогда, как не простила того богатенького мальчика…

Даже не знала, что этот здоровенный наглый мужик может так тонко меня чувствовать.

— Светик, — В голосе бритоголового слышалась ласка. Но вместо того, чтобы броситься в мужские объятья, утешиться, умыться его нежностью и любовью, я развернулась спиной к растерянному сейчас Упырю, отошла, подняла ненавистное шикарное платье, снова принявшись надевать на себя полную безнадегу. Так уж сложилась жизнь, мне нельзя любить, особенно сейчас, особенно его... Слезы с удвоенной силой потекли по щекам. Накинула жакет на плечи, взяла с кресла сумочку.

— Светик, ты куда собралась? — в любимом голосе недоумение.

Милый мой, хороший, как мне жаль…

— Вымаливать прощение у Епифанцева.

На мужском лице растерянность мгновенно переродилась в бешенство. Эта картина завораживала и одновременно пугала. Глаза налились краснотой, ноздри расширились, того и гляди дым из ушей повалит.

— Прости, что помешал, принцесска!!! — издевательски заорал он. — Оказывается, ты в самом деле обыкновенная алчная сука!!! Какого хрена тогда так смотрела?! Типа, помоги, спаси, не отдавай меня ему!