Игнорирование, пожалуй, одна из самых тяжёлых вещей, которая может причинить человеку боль. Я хотела не пойти за ним, в конце концов, мне тоже было плохо, я так же, как и он нуждалась в утешении, в словах, что всё будет отлично. Я не считала себя обязанной бежать за ним, утешать и говорить то, во что не верила сама, и я не собиралась делать этого лишь потому, что видела, как ему плохо.

Мне хватило двух минут, а может и того меньше, и меня уже ноги сами несли в мужской туалет. Было что-то такое, что заставляло меня снова поднимать эту тему, о которой я предпочитала молчать.

Я слегка приоткрыла двери, она заскрипела, и Фил обернулся, чтобы увидеть меня. Он сидел на полу, не прыгал в истерике, не рыдал, не собирался выпрыгнуть со второго этажа, а просто смотрел в одну точку.

Я молча присела рядом с ним. Наверное, надо было что-то сказать, но я не умею подбирать слов, поэтому мы просто молча сидели с такими лицами, будто нас насильно заставляют находиться рядом.

— Ему стало хуже, — вдруг сказал Фил. — Врачи говорят, что шансов меньше.

Будто насквозь его слова прошлись дрожью по коже.

— Но это не значит, — прошептала я. — Что их теперь нет.

— Знаешь, что говорит главврач. Он говорит, что в этом виноват не Кевин, не врачи и не медсёстры. Ему стало хуже, потому что кто-то подсыпал в капельницу лёгкое снотворное.

— Что?

— Его отравили, Белл. Его кровь теперь заражена.

Становилось всё хуже и хуже, и каждое слово Фила мне хотелось опровергнуть, хотелось крикнуть ему в лицо, что он не прав, что всё, о чём он рассказывает — наглая ложь.

— Убийце нельзя было допустить, чтобы единственный свидетель выжил, — сказал он. — Кто, кроме него мог сделать это?

У меня начинала кружиться голова. Это уже не новшество, что у меня проблемы со здоровьем, но такой боли я ещё не испытывала. Будто кто-то пинал меня, но это сравнительно ничтожно по сравнению с тем, что творится в моём сердце.

По щеке прокатились слёзы, я ждала, когда Фил, заметя это, скажет мне, что всё будет хорошо, но он молчал. Я взглянула на него и увидела в чём дело: он сам впервые дал волю слезам.

Я помню, что в детстве, когда мальчики падали с велосипедов или теряли свой новый футбольный мяч, домой они уходили все в слезах. После драк с друзьями, поломки первого в своей жизни скейта, потери самой лучшей машинки из коллекции игрушек или нехватки денег на такую нужную жвачку любой ребёнок мог бы расплакаться, но не Фил Николсон. Я вспоминаю всю свою жизнь и ни припоминаю ни единого дня, когда видела слёзы этого человека. Только лишь в том мужском туалете, когда он терял лучшего друга.