– Нормально прошла, – тихо отзываюсь я. – Дарина поела и часа три спала.

– Умница наша, – улыбается мама Таня малыхе. – Надо кушать, да? Надо нам расти… – воркует над ней, как умеют только женщины. Дынька слету эту фишку схватывает. Глядя на нее, взбудораженно машет ручками и дергает ножками. – Такая красивая девочка у нас… А будет еще краше… С каждым днем, да? Сладкая моя… Дарина Данииловна, да? Ты принцесса? Любимая наша девочка.

Мне с их приходом вроде и легче, а вместе с тем в груди собирается какое-то горячее вязкое чувство.

– Ты к Рине?

Осознаю, что не дал пояснений относительно своих действий, лишь когда прилетает в спину этот вопрос. Перевожу дыхание и оборачиваюсь к тестям, которые за последнее время реально стали родителями.

– Да… Должны пустить уже… Обещали…

– Передай, что мы любим ее. Очень, – Артем Владимирович не особо тверже меня звучит. Да и взгляд… Сражает самыми сильными эмоциями, из которых провозглашенная «любовь» является относительно легкой. – Если позволят, обними… Хотя это вряд ли…

Киваю и шагаю еще на три шага обратно.

– Я ощущаю свою вину за то, что она проживает, – выдавливаю без подготовки. – Я просто… Просто… Маринка – моя жизнь. В ней мои дыхание и сердцебиение. Я без нее не могу функционировать. Но я понимаю, что для вас все не менее сложно. И мне очень жаль. Правда.

Мама Таня оставляет Дарину посреди кровати, чтобы подойти ко мне.

– Данька… – выдыхает со слезами. – Ты что такое говоришь? Я не хочу обесценивать твои чувства, но это полная глупость, – высекает как никогда уверенно. – Какая вина? При чем тут ты, дорогой? – не обнимает меня. Только гладит ладонями по плечам. Смотрит на Артема Владимировича. Улавливаю, как тот кивает, выписывая какое-то позволение. Еще пару секунд теряюсь, прежде чем мама Таня продолжает: – Чтобы ты знал, у нас до Тёмы была замершая беременность. На большом сроке. Это страшное горе. Огромное испытание. Но разве кто-то в таком виноват, Дань?

Пока я в растерянности цепенею, принимая чью-то боль поверх своей, Татьяна Николаевна плачет, а Артем Владимирович хрипло прочищает горло и шагает к нам ближе.

– Таню тогда тоже всем отделением спасали, – делится глухо. – Мы это пережили. А у вас ребенок рядом. Встанете на ноги. Все будет.

Когда оба обнимают, меня, ожидаемо, размазывает. Но вместе с тем и тот непосильный грех, который я на себя навешал, уходит. Минуту спустя я уже перестраиваюсь и, наконец, с полной силой могу дышать.

Оставляю их с дочкой. И иду к своей Маринке.

По дороге догоняет осознание. Я ведь не дурак, но, наверное, нуждался в последнем толчке, чтобы понять: все происходящее – не просто череда событий.