Даня помог мне успокоиться и, непрерывно страхуя, помог взять нашу маленькую, но стойкую девочку первый раз на руки.

В тот момент я познала новые оттенки счастья. Я переродилась. Я стала мамой.

Именно тогда.

– Дань… – я будто другими глазами на него взглянула. И он на меня тоже совсем иначе смотрел. Такое яркое общее биополе нас стянуло, словно весь мир изменился. Казалось бы, мы уже научились вновь взаимодействовать друг с другом без чересчур сильных, смертельно выматывающих эмоций. И вот – очередная волна, которая способна сбить с ног, если не будем держаться за руки. Окутанная со всех сторон Даринка растерялась и затихла. Я то на нее, то на мужа – взбудораженно металась. И шептала: – Спасибо, Данечка, что заботился о нашей доченьке за двоих. Берег, кормил и нежил – знаю. Спасибо, мой родной. Спасибо.

Даже сейчас, вспоминая, как Шатохин тогда закусил до белизны губы, как, раздувая ноздри, тяжело втянул кислород, как с отрывистым и шумным выдохом вытолкнул обратно уже через рот, я вся с головы до пят покрываюсь мурашками. Прекращаю двигать зубной щеткой, переминаюсь с ноги на ногу и, в конце концов, сжимая бедра, замираю.

– Маринка… – мой любимый голос будто смаковал мое имя на вкус. – У меня для тебя тоже пиздец как много этих спасибо накопилось… Я все даже выразить не могу… И за дочку, и за то, что ты здесь… Просто за то, что вы со мной, я готов отдать все.

«Что-то я расклеилась…» – проносится в голове сердито, когда из глаз ни с того ни с сего вдруг брызгают слезы, а щетка на всхлипе вылетает изо рта и падает в раковину.

«Все было чудесно!» – тарабанит вдруг проснувшаяся внутри меня гормональная наркоманка.

Откуда только вылезла? Я сто лет не поддавалась одним лишь эмоциям! Я не собираюсь к этому возвращаться! Не дай Бог, Даня снова посчитает меня «долбаной малолеткой».

Резко открываю кран, брызгаю в лицо водой и яростно споласкиваю рот.

«Все и сейчас чудесно!» – пытаюсь усмирить сучку, которая заставляет меня чувствовать себя несчастной.

Для этого реально нет повода!

Но что-то долбит изнутри, будто бы есть. И я решаю, что нам с Даней нужен спокойный откровенный разговор.

Только вот, едва я выхожу и забираю у него хнычущую Дарину, он не остается с нами на кормление. Вдруг выходит из комнаты.

Суббота. Свободный от учебы и работы день. Мы на даче. Завтрак готовит мама.

Ему некуда бежать.

Дынька, словно ощущая мою тревожность, плохо ест. Капризничает, хнычет и, извиваясь, толкает меня ножками в живот. Не то чтобы это ощущается прям очень болезненно. Но я внезапно теряю самообладание и начинаю голосить громче дочери.