Стоит ли говорить, что я начала нервничать?

Самым страшным предположением была мысль, что он утратил ко мне сексуальный интерес. Однако, взяв под контроль захватившую мой рассудок тревогу, я разнесла эти допущения в щепки фактами – очевидными признаками физических реакций Дани на мою близость.

Он совершенно точно испытывает ко мне плотское желание.

Почему же не предпринимает никаких шагов? Третий день над этим вопросом ломаю голову. И беспокоюсь, конечно, как бы себя не утешала.

Я не хочу выступать инициатором. И без того ощущение, будто мы вернулись на год назад. К тому времени, когда он пожирал меня глазами, но без провокаций с моей стороны никак не переступал черту.

Неужели и сейчас придется прибегать к каким-то хитростям? А как же наша всепоглощающая любовь?

Духовная близость – это величайшее счастье. Но в продолжительность и крепость платонических отношений я не верю. По крайней мере, не в нашем случае. Ведь прежде мы оба придавали огромное значение сексу. Мы развивали его. Возвели в некий культ. Это ведь не просто способ достигнуть удовольствия. Сексуальную разрядку можно получить и в одиночестве. Контакт же в паре – это один из самых мощных инструментов познать друг друга и сблизиться.

Чувствую усиливающее давление его ладоней на своей спине. Он трогает меня. Трогает так, как позволяет себе. Выражая в этих, казалось бы, невинных прикосновениях столько горючей пошлости и любовной страсти, что меня в жар бросает.

– Данечка…

Плавно скольжу по его телу выше, чтобы поравняться лицами. Едва наши глаза встречаются, по венам и вовсе будто жидкий огонь разливается.

Физически я успела позабыть эти ощущения. Я успела от них отвыкнуть настолько, что сейчас, едва пригубив, сходу безбожно пьянею. Тело в сладкой истоме содрогается. Кожу прочесывают колючие мурашки. Налитая грудь на выбросе гормонов тяжелеет значительно сильнее, чем от прилива молока. Низ живота скручивает чувственным спазмом. Между ног за считанные секунды становится горячо и мокро.

Все… Я готова умолять Даню заняться сексом…

Только вот до слов даже не доходит. Едва мы толкаемся друг к другу губами, в кроватке дочери начинается движуха – сначала непродолжительное кряхтение и увлеченное гуление, а за ними и характерные звуки максимального наполнения подгузника.

Остужает, словно обрушившийся сверху ледяной ливень.

С хрипловатым, несколько звенящим смехом расходимся по широким половинам родной двуспалки. Практически одновременно соскакиваем на пол. Даня отправляется к малышке, а я в ванную, чтобы за то время, что он будет менять подгузник, успеть пописать и привести себя в порядок. Ведь потом Даринка надолго повиснет на груди. Всегда так. После полуночного кормления спит четыре-шесть часов, но утром пробуждается с особым аппетитом.