На пороге оглядываюсь, чтобы позволить своему сердечку в миллионный раз екнуть от умиления при виде моего красивого полуголого Бога Даниила Шатохина с нашей крошечной малышечкой на руках. С острым трепетом он прижимает к ее личику свое лицо, целует в лобик и на мгновение замирает.

Показали бы мне эту картинку год назад – ни за что бы не поверила, что это станет реальностью. По крайней мере, не так скоро. Столько мы за этот пережили, что у Бога моего появились первые седины, а у меня – дважды сползла кожа и полностью обновилась кровь.

Со вздохом отворачиваюсь, шагаю через порог и прикрываю дверь в ванную.

Пока чищу зубы, с некоторым отрешением изучаю свое отражение. Внешне выгляжу точно так же, как и год назад, когда в пределах этих же апартаментов на нашей семейной даче разрабатывала план по завоеванию Дани Шатохина. Но внутренне… Я очень изменилась.

Говорят, полное восстановление гормональной системы женщины наступает лишь после завершения грудного вскармливания. Но лично я ощутила огромную разницу сразу после родов. Только это не был откат к той добеременной восемнадцатилетней девчонке. Нет, это была абсолютно новая усовершенствованная версия меня. И создали ее прочный несгибаемый каркас отнюдь не гормоны. Кирпичик за кирпичиком ее строила я, из той ответственности, которую ощущала перед дочерью и перед Даней.

Перед Даней особенно.

Я ведь видела, чего ему стоила та ночь. Эти затраты нельзя назвать выходом одной лишь силы. Он отдал мне такой букет личностных и духовных качеств, что мне по сей день кажется, будто я ощущаю его присутствие внутри себя. Может, это помешательство, но во мне определенно не одна душа живет. Часто их внутри меня две, а временами – никого.

Я точно чувствовала все, что он испытал. Я точно знала, как сильно он меня любит. Я точно понимала, что если сдамся – погибнет и он. Как минимум духовно.

Поэтому я сражалась. Яростнее, чем когда-либо. За Даню, за дочь, за родителей, и только после всех них за себя.

Восстановление после операции было по моим ощущениям долгим, по оценкам врачей – стремительным. Сразу после того, как меня перевели из реанимации в отделение интенсивной терапии, я просто поднялась, натянула бандаж и, стиснув зубы от боли, начала ходить. В тот период я в принципе все делала сквозь слезы. Разминала разбухшую грудь, сцеживала скопившееся в ней молозиво, стойко терпела все процедуры, которым меня подвергали врачи… Но не плакала.

Я очень хотела к дочке и к Дане. Я должна была оставаться сильной.

Лишь на четвертые сутки нам удалось воссоединиться. Вот тогда меня и прорвало. Колотило от эмоций так, что я боялась за швы. И слезы, конечно, были. Сквозь стиснутые зубы, тихим градом. Цепляясь за мужа, опасалась брать дочь, потому как не контролировала силу. На подкорке бился страх, что прижму крепче, чем следует, или уроню.