— Я сказала ей, что она умная девушка и сама должна все прекрасно понимать. Попросила не мешать тебе, не портить жизнь…

— Портить жизнь?! Да с чего бы Динка мне ее портила?

— Ну… я сказала, что у вас с Евой многолетние серьезные отношения, что все у вас было хорошо до тех пор, пока она не влезла…

— Динка не влезала! — отрубил Макар. — Влезла ты. Грубо и бесцеремонно. И что, неужели она сразу поверила во всю эту чушь?

— Не сразу, — нехотя признала мать. — Твердила как заведенная, что ты ее любишь… Тогда мне пришлось немного приврать, — она замолчала.

Макар почувствовал дурноту.

— И что же ты ей сказала?

— Что вы с Евой ждете ребенка, — тихо ответила мать.

— Бл…ь, чего?! — его затрясло. — Мам, скажи, пожалуйста, что ты этого не делала! Ну пожалуйста!

— Прости, — всхлипнула она. — Я так за тебя испугалась… Просто не могла на тебя смотреть, когда ты приходил от этой своей… Динки. У тебя был взгляд безумца. Совершенно одержимый и невменяемый. Нельзя настолько зацикливаться на другом человеке, сынок, нельзя! — заговорила она торопливо, горячо и сбивчиво. — Это не любовь, это болезнь, проклятие, несчастье — что угодно, только не любовь, поверь мне!

Макар с трудом отдышался. В висках у него пульсировало от бешеного напряжения.

— Эта девка тебя не заслуживает! — ободренная его молчанием, видимо, ошибочно принятым ею за согласие, убежденно продолжала мать. — Макар, ты был бы с ней несчастлив, стопроцентно несчастлив! Она не твоего поля ягода, в конце концов, у вас вообще нет ничего общего, я даже думаю, что она тебя просто приворож…

— Хватит! — заорал он так, что сам чуть не оглох.

Мать испуганно притихла.

— По какому праву ты вообразила, будто можешь решать за других, что настоящее, а что нет? — спросил он, все больше свирепея. — С чего тебе в голову взбрело, что ты можешь распоряжаться чужими судьбами? Кем ты себя возомнила? Богом? Какого хрена ты влезла в мою жизнь, мама? Какого хрена?!

— Макар, пожалуйста… — она заплакала, но он не испытывал в этот момент ни капли сострадания или жалости, хотя обычно женские слезы всегда производили на него обезоруживающий эффект.

Единственное, что он чувствовал сейчас — это тошноту, горечь и разочарование. Разочарование такое болезненное, что ныли даже зубы.

— Вы с папой с детства учили меня деликатности и никогда не входили в мою комнату, не постучав. Так почему же… почему сейчас, мам, ты врываешься ко мне, открывая дверь с ноги, и топчешься в грязной обуви по самому дорогому?

— Я очень люблю тебя, сынок, — беспомощно повторила она, но он лишь зло рассмеялся в ответ.