Все свое время он сейчас посвящал тренировкам. Доводил номер буквально до совершенства, добиваясь филигранной отточенности каждого движения. Все сомнения в правильности того, что он делает, отпали окончательно и бесповоротно. Это была его стихия. Как поется в известной цирковой песне: «Мой мир — манеж! И здесь мое начало, хотя в манеже нет начала и конца. И все мы здесь, у нашего причала, и бьются громко в унисон сердца…»[25]

* * *

Наконец настал день премьеры.

В этот раз все было обставлено без пафоса и шумихи, как Макар и хотел. Но все-таки в цирковой тусовке и в среде поклонников воздушной гимнастики вовсю гудели о его возвращении, так что в цирке в тот вечер был полный аншлаг — билеты раскупили все до единого.

Он почти не волновался. Точнее, волновался, конечно — о том, чтобы все прошло так, как запланировано, без срывов, технических накладок и косяков. Но страха за свою жизнь Макар не испытывал. Он обязан был справиться. Должен был! Он просто не имел права на ошибку.

Хореография и трюки были отточены до автоматизма. Тело совершало все необходимые движения словно само по себе, Макар даже не успевал задуматься о том, что сейчас следует сделать.

Труд циркового артиста всегда нужно было держать в строжайшей тайне от зрителей, поэтому требовалось отработать весь номер легко, на подъеме и кураже. Публику необходимо было удивлять, восхищать и покорять — но без разъяснения всех технических возможностей, тонкостей трюков и особенностей профессионального мастерства.

Сейчас Макар готовился к выходу на манеж, прислушиваясь к знакомым с детства, родным и таким волнующим звукам: барабанная дробь, выкрики артистов, потрясенные возгласы зрителей, бешеные овации… Все это проросло в него так глубоко, что буквально текло по венам вместо крови. Если Макар и чувствовал небольшое волнение, то оно было приятным — от предвкушения скорого выхода и любимого ощущения крыльев за спиной.

Но вот наконец шпрех объявил его номер. Собравшись с духом и нацепив на физиономию широкую улыбку, Макар выскочил на манеж, застыв в приветственной позе. Зрители встретили его сдержанными аплодисментами — это был небольшой благожелательный аванс за будущий номер.

Заиграла музыка… и Макар забыл обо всем. Вокруг больше ничего и никого не существовало. Остался только он сам — а еще манеж, полотна и купол. Его храм и алтарь. То, чему он беззаветно дарил и тело, и душу.