Том смеется. Тянется к моему лицу, убирает за уши волосы, которые раздувает ветер.

– Постоишь тут, я отойду ненадолго?

– Ссать захотелось? – иронизирую я.

– Если бы я хотел ссать, я бы так и сказал, – посмеиваясь, говорит он и отходит.

Я снова смотрю на Манхэттен. В утреннем свете небоскребы тусклые и размытые, и в груди поднимается тревога и тоска.

Горло сдавливает отвращением, как будто я стою в болоте, полном гадкого, вонючего дерьма, и не могу выбраться. Я мотаю головой, пытаясь избавиться от этого наваждения. Хочется удариться об ограждение лбом, только бы не чувствовать этого.

С ухода Тома не прошло и минуты, а меня уже с головой захлестнула паника. Я опять думаю о наркотиках. Лучше бы я никогда не пробовала их, чтобы теперь так не мучиться.

Возможно, Том все-таки был прав. Возможно, мне и правда стоит пройти реабилитацию. Я могу сорваться и понимаю это. Окей, сейчас мы в Нью-Йорке, и здесь мне не достать наркотики, но что будет, когда я окажусь в Окленде? Иногда терпеть настолько невыносимо, что не принять дозу невозможно.

– Эй, – окликает меня Том.

Я разворачиваюсь и не могу сдержать улыбки. В руке у него два рожка с мороженым.

– Если ты не съешь его, я буду кричать, – говорит он и отдает мне один.

– Боже… – шепчу я, – Том, ты такой…

Он заглядывает мне в лицо.

– Какой?

– Слушай, я знаю, прозвучит тупо, но я тебя недостойна.

– Это всего лишь мороженое, малышка, – усмехается он.

Я отворачиваюсь к ограждению и опираюсь на него. Том делает так же.

– Нет, правда… – говорю, – я не заслуживаю такого отношения. Я ужасно себя веду, совсем не ценю то, что ты делаешь. Могу представить, как хреново тебе влюбиться в такую суку, как я, да это же просто проклятие.

– Белинда, – вздыхает Том, – самое время заткнуть рот.

– Нет, я это все говорю не для того, чтобы ты убеждал меня в обратном, – продолжаю. – Я чувствую вину из-за того, что в ответ ничего не могу тебе дать. И просто хочу, чтобы ты знал: я это понимаю.