– Сомневаюсь в этом.

Я уже вижу Бруклин буквально перед собой.

– Хотеть кого-то избить – нормально, – говорит Том.

– Но не собственную же мать, – отвечаю.

– Думаю, здесь дело не в матери.

– А в чем?

Мы сходим с моста, и Том сворачивает на набережную и обзорную площадку, с которой лучше всего видны небоскребы Нью-Йорка.

– В тебе очень много агрессии, – говорит он. – Обычно ты ее подавляешь или направляешь на себя. А тут она высвободилась по-другому, и ты думала, что если кого-то ударить – станет легче.

Я смотрю под ноги. Не знаю, что чувствую, ведь он говорит очевидные вещи, но сама я их не понимаю.

– На самом деле от этого напряжения можно избавиться по-другому.

Я кусаю губы, думая, как же много Том знает того, чего не знаю я.

– В этом что-то есть, – соглашаюсь, – и что с этим делать? Пойти на бокс? Начать бить грушу?

– Нет, от этого будет только хуже, – хмурится он, – сам не знаю. Иногда так хочется кому-нибудь вмазать.

Я смеюсь. Том улыбается. Мы подходим к ограждению, я облокачиваюсь на него. Вид потрясающий: пролив и противоположный берег, на котором возвышаются блестящие небоскребы.

– Вечером тут, наверное, очень красиво, – вздыхаю я.

Уже полностью рассвело и подсветку отключили, но мне все равно очень нравится. Том пристраивается ко мне, обнимая за талию.

– Я бы хотела тут жить, – смотрю на него, – мне кажется, этот город особенный.

– Обычный, – отвечает он, щурясь от света, который отражается от стекол зданий. – Я много таких видел. Они все похожи. Я хочу жить дома, люблю Окленд.

Я с досадой поджимаю губы. Я только представила, как начинаю новую жизнь, и мы с Томом уезжаем в Нью-Йорк, заводим собаку и гуляем с ней каждое утро по тропам Центрального парка. Но это глупо, знаю. В Окленде у него звукозаписывающая студия, группа, семья.

– Ладно, так уж и быть, ради тебя я готова жить в Окленде, – шутливо говорю.