Боже мой! Некоторое время она не могла определить: действительно ли по ее щекам заструились скупые слезинки… Пока влажные дорожки не превратились в ливневые потоки, а из губ не сорвался сдавленный всхлип.
Аравин, черт его подери, стоял перед ней и щелкал пальцами, как заправский кукловод. Сказал «плачь», и она заплакала. Бесконтрольно отозвалась. Егор вытолкнул наружу все, что Стася старательно упрятывала внутри себя на протяжении целого дня.
– Ты обязана быть сильной, – с нажимом повторил он.
Прижался губами к ее мокрым ресницам.
– Стаська? – позвал ласково.
Скачущая перемена эмоций Аравина способна дезориентировать кого угодно. А зависимую от его полюсов Стасю – и подавно.
У нее голова пошла кругом.
– Я н-не с-смогу, – неосознанно цепляясь за Егора, смяла в кулаки его рубашку.
– Сможешь, Стася.
– Нет.
– Стася.
– Егор… – обратилась сиплым голосом. Резко вдохнула. Затем сорвалась на низкий крик: – Не хочу разговаривать! Не хочу слышать! Тебя не хочу! Понимаешь?
Сквозь пелену слез не могла увидеть выражение его лица. Но ощутила, как захват Аравина стал жестче. Сильнее прижимаясь к ее лицу, оцарапал мелкой щетиной нежную кожу щеки и губ.
– Ты лжешь, Стася. Я знаю. Ты знаешь.
Девушка машинально зажмурилась. Покачала головой, мысленно сокрушаясь от безысходности. Слова Егора такие спокойные и одновременно такие сильные для ее ушей. Не оспоришь.
Ее «люблю» всегда одностороннее. Повторяла ему много раз, а сама так ни разу и не узнала, что для него на самом деле значат эти слова.
Некоторое время они молчали. Переваривали. Обдумывали дальнейшие действия.
Рыдания Стаси прекратились. Щеки высохли, неприятно стягивая кожу. Но пойти умыться пока не было возможности. Аравин не отпускал.