– Я помогу тебе, – скользил руками по ее спине. Знал, что это успокаивает Стасю. – Буду той стеной, что укроет от внешнего мира, чтобы ты стала сильной. Потому что, Сладкая, ты – мое слабое звено, а вместе – мы единое целое.

– Тогда прогони Ее! Не заставляй меня сходить с ума!

– У тебя нет причин сходить с ума, – надавливая ладонью на затылок, грубо толкнулся губами в ее шею. Неслабо укусил. Шумно захватил сладкий аромат. – Ты – моя.

«А ты, Егор? Ты мой?», – вопрошала отчаянно.

Но вслух заговорить не получилось. Ослабла духом. Выдохлась: физически и морально.

И когда Аравин все еще ожидал ее сопротивления, Стася обмякла. Утратила какие-либо эмоции. Опустила голову на его плечо, задышала ровно и глубоко.

Не возразила и чуть позже, когда Егор опустился на пол гостиной. Подпирая стену, устроил Стасю у себя на коленях. Сомкнул вокруг нее руки и уперся подбородком в шелковистую макушку.

– Ты обманула меня, – сказал Аравин, но слова его, будто в пустоту канули. – Какая твоя любовь, если при первых же трудностях ты разворачиваешься и уходишь? – не было в этих словах и капли упрека. Голос хрипловатый, но спокойный. – Так нельзя, Стася.

Егор понимал, что она еще слишком юная. Впечатлительная и отчаянная. Осознавал, что надломлена. И его основной целью стало – не доломать. Починить. Не допустить критического разрушения. Научить, как жить в его мире, маневрируя и уклоняясь. Продемонстрировать, в какой момент наносить удар.

– Жизнь – не готовый макет. Если картинка ускользает из удобного ракурса – остановись и думай, – прикрывая глаза, уткнулся лбом в ее макушку. – Думай, Стася. О причинах. О последствиях. Об альтернативах. Не принимай решения очертя голову. Почти каждое твое действие – обнародованная страница. Потом не вырвешь и не перепишешь.

Аравин взвесил каждое сказанное ей слово. В процессе пропустил сквозь себя изрядную массу воспоминаний. Детство. Взросление. Мертвый период. Познание Стаси. Именно благодаря ей постепенно, шаг за шагом, разорвал те шаблоны, в которые когда-то твердо уверовал.

Слушал тихое сопение Стаси и ощущал, как за собственной грудной клеткой утихают эмоции. Зверь разворачивался медленно, словно все кости изломал. Едва дотянув себя, улегся и затих. В новинку этому зверю – закончить битву, не разорвав противника. В диковинку ему – истощаться душевно. Скулить от любви, а не от злобы.

Любовь. Слово исключительно нелепое. По сей день Аравин не мог поэтапно разобрать, как это случилось с ним. Каким чудом ожили мертвые ткани сердечной мышцы? От Бога ли эти чувства? Или от другой, черной силы? Говорят, дьявол тоже творит чудеса. Дабы всякий, сошедший с пути, уверовал.