Нельзя сказать, чтобы я чуралась мыла или росла грязнулей, но когда меня оттерли жесткими губками, вся кожа зудела, как если бы с нее сняли верхний слой. Потом тело сдобрили, как пирог, маслами, втирая их массажными движениями, заставившими каждую мышцу расслабиться ровно настолько, чтобы уснуть прямо на том столе; волосы удаляли безболезненно – поразительно; кропотливо заботились о ногтях, с особым изяществом полировали весь облик… Разум – истощенный, потерянный, испуганный – отключился, поддаваясь этим глупым, на мой взгляд, манипуляциям, к которым привыкли одни лишь изнеженные метрополийцы. Тогда я не знала, что весь мир, подобно этому же средоточию, занимался ровно тем же день ото дня, изредка ведая о хлопотах.

Чувствовала я себя преглупо. На этом безграничном этаже надо мной корпело по меньшей мере с десяток человек, только и успевала следить за их тоненькими лебезящими фигурками. Одни короли позволяли себе такое, а я, позабыв даже об этом, думала об одной лишь мести. Месть, как кислота, выела брешь, и даже поразительно холодные глаза, отразившиеся в зеркальной поверхности, – совсем не такие, какими должна бы обладать девушка, чуткое и нежное существо, – не внушали той мягкой учтивости, в которой я так нуждалась этим вечером.

Спустя время на меня нацепили шелковый халат и усадили в мягкое кресло. Молодой человек, усеянный блестящим пирсингом, опасливо вертел в руках ножницы, бубня под нос:

– Другое дело… совсем другое дело…

– Волосы не трогай, – сказала та девушка. – Эйф настаивал, – и продолжила ополаскивать розовую емкость.

Ее тонкая фигура мелькала в зеркале то тут, то там, и ни минуты не знала покоя.

– Эйф настаивал! – громко язвил парень. – Да что он в этом понимает! Только и знает, что приказы раздавать.

Девушка многозначительно глянула на напарника, выпучив темные глаза, и тот поуспокоился.

– Ну ладно. Хоть есть с чем поработать.

И он в одночасье заклацал ножницами над моими бедными ушами.

– И где он откопал тебя такую? – протяжно спросил он.

– В деревне, – ответила я.

Парень громко засмеялся, да так, что все прочие обернулись в его сторону. Очевидно, здесь он главный, и его капризам подчиняется местная знать.

– Чувство юмора тебе не занимать. На вечер Инаугурации собираетесь? – в его простых глазах не было хитрости, а в словах не чувствовался подтекст, и мне почему-то стало его жаль. Да нет же, он лишь король своего дела, а в остальном – такой же, как и все мы – букашка, исполняющая предназначение, если только платят деньги да кидают кусок хлеба.

– Да, – ответила я.