Для меня дикие, наполненные первобытностью, долгие секунды. Дрожит все тело, как если бы сквозь него пустили ток, – и дрожат губы, все еще полураскрытые в невежестве. Сердце колотится так, точно пожизненный диагноз – тахикардия, и сил нет справиться с этим волнением. Его испытующие глаза – самое близкое, что тревожит душу – и самое прекрасное видение, от которого я не посмела бы отказаться.

– Ну как, неплохо мы смотримся вместе? – шутливо обратился он.

А позади нас, вдруг разрушив столь мечтательную явь, взревел неугомонный Дмитрий:

– Пустите их всех на корм собачий, черт бы побрал это Правительство! Давайте! Ох, я помню слова той бежавшей писательницы. Я помню их! Знаете, что она сказала? Она сказала, что «самая справедливая вещь на свете – смерть. Никто еще не откупился».

74

74

У Дворца Независимости останавливались автомобили последнего слова, поблескивая чернотой сокрытых стекол. Как заведенные, открывались дверцы, выступали облаченные в волшебные наряды дамы и их изысканные кавалеры, карета катила прочь, и так из раза в раз. Нас постигла та же участь. Я без малейшего стеснения разглядывала их, стоя на первой ступеньке у входа во Дворец, и чуть дрожащая рука поддерживала непривычно длинный подол вечернего платья. Мои колени дрожали в неведомом страхе, пока капитан не переплел наши руки в локтях. Это вселяло уверенность. Никогда я раньше не думала, что прикосновение человека способно внушить столько внутренней силы. На входе вручали программы вечера, у гардероба, мелькали разноцветные платья и черные фраки…

– На них поглядеть, так каждая – мадемуазель Дефицит! – бурчала я, точно какая недовольная старуха. – «Если у них нет хлеба, пусть едят пирожные!»

Эйф засмеялся, помогая мне освободиться от белой накидки. Скинув со своих плеч черное пальто, он ловко протиснулся сквозь толпу, оставив меня у зеркала – как будто до этого я пять часов кряду не таращилась на собственное никчемное отражение. Но именно тогда, средь той безлико-пестрой толпы, я увидала ее.

Ее серебристое платье, утонченные манеры, роскошные цыганские волосы – все в ней кричало о том, чем не обладал никто из нас – благородство. Все эти дешевые павлины, облаченные в самые дорогие одежды, не могли затмить ее, пусть бы хоть их костюмы состояли из бриллиантовой пряжи! Им никогда – никогда! – не сравниться с ее божественной красотой. Ее белоснежное лицо, искренняя улыбка, плавность движений – кто, скажите на милость, еще, отличался в этой комнате подобными дарами?! Я замерла, глядя на нее во все глаза, упиваясь всем ее существом. Кара! Это была Кара! Живая Кара, из плоти и крови; но, впрочем, такая же эфемерная, как и мои мысли о ней. Ведь какой прок был ее видеть, но не иметь возможности хотя бы заговорить?.. «И так всю жизнь, – думала тогда, – находишь то, что искал, а оно, как вода сквозь пальцы, ускользает…»