Это был настоящий голод. Он начался много месяцев назад, поглотив разом всю нацию Белой Земли. Быть может в те минуты, когда я довольствовалась объедками, предназначенные свиньям – теми дарами, что потчевала тюрьма Комитета, – эти люди вовсе не видали пищи и страшились ходить даже за водой в здешний колодец.

Голод. Он пришел неожиданно. Так странно осознавать, что и эта кара достигла всех нас.

Нервы сдавали теперь, после всех кошмаров; я не сумела продержаться и двух недель, как иная мелочь способна была лишить духовных сил.

– Вы что-нибудь вообще ели? – повышая голос, не сдерживалась я.

– Я… Кая… ой, Армина, миленькая, ну не злись, пожалуйста! – истерично, боязливо всхлипывала Мария. – Я…собирала траву за домом… и листья. На деревьях!

– Где Вит?

– Я не знаю!

– Хватит истерить, Мария, – твердо выпалила я. – Когда ты его в последний раз видела?

Вид моего злого солдатского лица с серыми впалыми щеками заставил ее на несколько секунд собраться и сосредоточить мысли на чем-то ином, кроме себя самой.

– Не помню… Неделю, может, две назад.

Я собралась выйти из дому и прошмыгнуть в дом Артура, но сестра вцепилась мне в рукав, не отпуская, норовя его порвать.

– Нет, Армина, не уходи, пожалуйста! Мне так страшно! Я тут сижу много дней и ночей, и мне так страшно!.. Побудь лучше с ней, Армина! Она так тебя звала… все время звала…

– Она звала не меня, – облокотилась о старый комод, чувствуя боль в ноге. – Она звала мою мать.

– Мы думали, ты погибла! Тебя застрелили! Мама говорила, что Комитет добрался и до тебя!

– Не мели ерунды. Ему никогда до меня не добраться.

Выпрямилась и снова взялась за ручку двери.

– Нет, Армина, не уходи! – рыдала Мария.

Я резко обернулась, схватив ее за локоть.

– Я хочу всего лишь принести немного еды, иначе ты сегодня же отойдешь в мир иной, ясно тебе, эгоистичная ты девчонка! Хотя, что тут удивительного – как и все Корбуты.

Она, впервые услышав от меня прямой упрек, отпустила мою мастерку, отступила. При скудном свете, лившимся из маленьких завешанных окон, я вдруг увидала не семнадцатилетнюю барышню, но маленькую девочку: ей всего двенадцать, и в этом мире она совершенно одна. Мать и отец ее пали жертвой неясных доселе обстоятельств, не оставив ничего – даже памяти. В глазах ее – потерянность, в тонких руках – ни капли силы, в душе – черная дыра, и не познает сердце ее ни любви, ни счастья. Поколение утраченных лиц, что сгинут в безвестности и отчаянии пустоты. Не знать покоя тому, кто прошел войну. Во снах их будут преследовать сцены убийств и насилия, и наяву перед глазами навсегда отпечатаются картины смерти, что коснется любого проходящего мимо живого существа. Господи, слышишь ли ты там, на своих небесах, и если да, молю: даруй нам свободу! Не нужно нам благ всечеловеческих, не нужно нам славы мирской и ясных ликов. Даруй нам одну лишь свободу, чтоб могли мы идти по этой земле и в страхе вечном не оглядываться…