– Я, бывает, ем, – Анна стала выкладывая на стол снедь. В корзине оказались сваренные вкрутую куриные яйца, копченая свиная грудинка, плошка масла, хлеб, круг сыра, зеленый лук, несколько картофельных клубней, запеченных в мундире. – Ее накормить получается редко. Сама видишь – мечется, орет, как резанная. Такую разве накормишь.

– С хозяйством у тебя как? Беда?

– Беда. Или не видела ты? Надолго оставлять ее не могу. На рынок не хожу, ничего не продаю. На хлеб, мясо денег нет. Яблоки гниют. Хворост в лесу собираю, согреться пока получается. Вот зимой неизвестно, что будет. Дров я не куплю.

– Корова где?

– Нету больше коровы. Выгоняла ее попастись – она убрела. Искала-искала потом – как в воду канула, может, свел кто. Овец волк перерезал. Забыла на ночь овин запереть, забрался разбойник, загрыз барана, пять ягнят… Утром вхожу в сарай, там бойня. Ты во время, Харриет – мы с ней давно впроголодь живем. Думаю, долго тебе ходить не придется. Скоро закончится все. Живот, смотри, какой растет. Ребенок будет огромный, в отца. А она тонкая как тростинка. Не разродится. Изломает он ее, когда выходить станет.

Анна казалась спокойной. Создавалось впечатление – женщина рассказывает историю, к ней самой никакого отношения не имеющую. Но живое доказательство обратного было здесь, перед глазами. Катриона дернулась в путах, поднялась дугой, плюясь и разгоняя волны вони вокруг себя, что-то выкрикнула, затем заговорила довольно внятно сквозь спазматически стиснутые зубы:

– Девочка… Сладкая ягодка. Ляг спокойно… Катриона красивая… Какие у тебя волосы… Кожа нежная…Люблю… Люблю…

Губы ее были искусаны, запястья и лодыжки перетерты до мяса. Веревки, которыми она была привязана, почернели от крови. Драная тряпка, прикрывавшая высохшее тело с надутым животом и бывшая некогда ночной рубашкой, пожелтела, была вымазана коричневой мерзостью.

– Возьми корзину.

Харриет обернулась – Анна протягивала ей корзину. У кухарки защемило сердце, к горлу подкатила тошнота.

– Проводи меня до калитки, Анна.

Женщины вышли на вечерний осенний воздух. Анна прикрыла дверь дома. Харриет перевела дыхание и тихо заплакала.

– Спасибо, что решила помочь мне, Харриет, я не забуду твоей доброты, – спокойно сказала Анна, не обращая внимания на слезы.

– Что же ты дочку как скотину привязываешь? Она ведь человек. Все руки у бедняжки перетерты.

– Думаешь, я по-другому не пробовала? Это единственный способ удержать Катриону. Она убегает. Только я отвернусь, той след простыл. Не могу допустить, чтобы ее камнями забили. Уже сколько раз обещали, Харриет – она бегает, на людей кидается. Пусть уж лежит лучше, обгаженная, израненная, но живая, при мне.