– На каком месяце она?

– Думаю, шестой идет.

– Живот очень большой.

– Еще больше будет. Ребенок шевелится, она пугается, раздирает живот, достать его из себя хочет, кричит. Ребенок от этого брыкается сильнее. Ни помыть ее не могу, ни расчесать, ни переодеть. Обрезала ей волосы ножницами для стрижки овец… Ничего не ест, но не слабеет – кричит днем и ночью, зовет своего.

– Святый Боже, – Харриет захлюпала носом, утирая кончиком фартука слезы, которые не унимались, – Она ведь была такая красавица. Маленькая фея. У богатых не бывает таких прелестных дочек. Увидишь ее бывало – чистенькая, нарядная, глаз не оторвать.

– Мой грех, – голос Анны помертвел. Она говорила, а Харриет казалось, на ветру скрипит, болтается сорванная с петель дверь. Всё ушло из Анны, остался мертвый скрип, – не относилась я к ней, как к сумасшедшей. Ночи без сна просиживала, вышивая новые платья. Растила ей волосы, причесывала их по сто раз на дню… Она была моей принцессой. Не старалась бы я, не случилось бы беды. На стриженую дурочку в сером балахоне он бы не польстился. А сейчас. Привязываю, говоришь, как скотину? Кто же она? Может, скажешь мне, Харриет?

Харриет побрела к калитке. Перед тем, как выйти, задержалась, оперлась о плечо Анны, всхлипнула:

– Пои ее маковым молоком, Анна. Она успокоится, сможешь кормить ее. Ей силы нужны.

Девушка в доме начала кричать. Харриет слушала минутку, потом продолжила:

– Зря ты в поместье приходила. Не нужно было. Сама говоришь, грозились забить девочку камнями. Теперь причин нанести вам вред еще больше. Забери ее, спрячь где-нибудь. Уведи подальше, чтобы никто не слышал криков. Сама спрячься.

– Где? – ядовито спросила Анна.

– Найди. Должно быть место. В лесах есть избушки лесорубов. В горах – охотничьи домики. Уйди, Анна. Я тебя не оставлю, буду помогать. Вместе позаботимся о твоей дочке.

– Уйду, – поникла, ссутулилась Анна. – Мне есть куда уйти. Спасибо, Харриет.

Харриет погладила Анну по рукаву, взялась за калитку. Хотела уходить.

– Для него делаешь это? – спросила ей во след Анна.

– И для него тоже, – горестно отозвалась Харриет, – Прости меня за это.

Маковое молоко подействовало. Опоенная, одурманенная Катриона, которую Анна вела, крепко обняв правой рукой за талию, зевала и еле волочила ноги. Зато не вырывалась, не делала попыток сбежать. Самое главное, она не кричала – дитя в утробе, которому от матери досталась доля сонного зелья, не брыкалось. Рядом Харриет катила садовую тачку, на которой уместился нехитрый скарб семейства Монро.

Вышли они незадолго до наступления темноты, чтобы не натолкнуться в полях на фермеров, в лесах – на дровосеков. Шли укромными тропками, бегущими сквозь заросли, сговорившись сторониться широких дорог.