– Конечно! Извини, но я так и не смогла выяснить, кто из сотрудников так подло пошутил над тобой.

– Это было только начало…

Женя рассказала Моник всё то же, что и Роше прошлой ночью. И в отличии от владельца отеля, подруга слушала сосредоточенно и доброжелательно, не обвиняя её в лицемерии.

– Боже, мертвые мыши?! – воскликнула она и покачала головой. – Какой ужас! Говоришь, Люк их тоже видел?

– Видел, – кивнула Женя, умолчав, что он рассовал их по карманам, словно маньяк.

– То есть это не плод твоего воображения… – задумчиво произнесла Моник. – Да, теперь я понимаю и поддерживаю твоё желание обследоваться в клинике. По отдельности все те случаи, о которых ты говоришь, можно было бы объяснить, но все вместе, один за другим…

Француженка встала и в задумчивости прошлась по комнате.

– А ты уверена, что это были картины Бертин? Там, в башне.

– Так было написано на задней стороне. Да и Фабрис их узнал…

– Идём, – она схватила Женю за руку и решительно потянула прочь из апартаментов. – Хочу сама на них взглянуть!

Дверь в правой башне распахнулась, приглашая на тёмную винтовую лестницу.

– Они на чердаке, – со вздохом Женя шагнула в проём, но на площадке съёжилась под грузом оживших воспоминаний: сатанисты, кровь, ворон… – Может не пойдём, а?

Но Моник решительно застучала каблуками по ступеням, поднимаясь:

– Пойдём.

На чердаке было тихо и пыльно. По узкой тропке, вившейся между сваленным в кучи старьём, они дошли до нужного стеллажа, возле которого стояли картины Бертин.

– Вот они, – кивнула Женя на ткань, сквозь которую проступали контуры деревянных рам, и отвернулась, не желая вновь смотреть на жутковатые сюжеты.

– Эжени, ты что-то напутала, – произнесла Моник, шурша у неё за спиной. – Красивые же картины.

– Видимо у нас разное понятие о красоте, – буркнула Женя. – По мне, нормальный адекватный человек такой ужас рисовать не станет.

– А что такого ужасного в полевых цветочках? По моему вполне мило.

– В смысле?