Я поворачиваюсь к Эмили, и та неуверенно мне улыбается.

– Спасибо, – шепчу я, и она говорит: «Все нормально», как будто это правда. А потом изображает маленький жест пальцами возле губ – рот на замок.

Хочет сказать, что будет молчать ради меня. Что я не обязана рассказывать ничего об этом мерзком, унизительном случае. Словно не существует ни блестящих вещиц, ни клептомании. Словно я здорова.

Но это неправильно, потому что я определенно нездорова, и чем привлекательней кажется мне мысль спрятаться в обмане, тем настойчивей совесть требует наконец все раскрыть и выложить начистоту. Иначе больше я не смогу смотреть на себя в зеркало.

Седрику я тоже задолжала благодарность за то, что он пришел и не бросил меня. Желудок завязывается узлом при воспоминании о его разбитых костяшках, царапинах на шее и синяке на правом виске.

Никогда бы не подумала, что Тристан на такое способен. Неужели он так сильно изменился? Или всегда таким был? Он и раньше не принимал отказ и обращался со мной как со своей чертовой собственностью? Или я сама себя в нее превратила?

Наконец я поняла, от чего тогда сбежала. Не от давления отца, его упреков или гиперопеки Тристана. Я сбежала от себя.

Во мне медленно закипает злость. Сжав руки в кулаки, я цепляюсь за эту злость. Злость лучше, чем отчаяние. Она обжигает и растапливает ледяное оцепенение в моем теле и в мыслях.

Седрик едет спокойно и молча. Краем глаза я вижу, что он периодически смотрит на меня, однако пока еще мне сложно ответить на его взгляд. Отчаяние никуда не делось и заставит меня плакать без остановки. А я бы хотела, чтобы, по крайней мере, Эмили не стала свидетельницей подобного срыва. Кроме того, Седрик должен концентрироваться на дороге, а не на моих слезах.

На красном светофоре он, очевидно, все-таки не выдерживает:

– Билли?

Я смотрю на него, вижу его тревогу, множество вопросов и в то же время столько утешающей нежности, что мне приходится отвернуться, чтобы не разреветься. Седрик кладет руку мне на плечо, так бережно меня касаясь, будто я могу сломаться. Потом аккуратно наклоняется ко мне, все так же настороженно, словно готов в любой момент отпрянуть. Когда он оказывается совсем близко, я сдаюсь и с закрытыми глазами прислоняюсь лбом к его лбу.

– Он тебя?.. – Седрик дрожит и говорит так тихо, что я скорее чувствую его слова, чем слышу. – Если он сделал тебе больно, то…

Я поспешно мотаю головой:

– Нет.

«Он бы не стал», – чуть не говорю я, вот только теперь уже не могу быть в этом уверена.

– Он просто хотел, чтобы я осталась здесь. В Лондоне.