– Кимми уехала, Дастин, – сказала Лолли. – Моя мама забрала ее в оздоровительный центр в Аризоне. Я подумала, это что-то вроде спа-поездки, потому что сестра выглядела такой… нездоровой. Но потом мама вернулась одна и объяснила, что Кимми – участница программы реабилитации.

Дастин кивнул, хотя на самом деле не понял, о чем говорит Лолли. Он был смущен, озабочен и проклинал себя за любопытство.

– А что за программа? – спросил он. – Конечно, это явно не мое дело, поэтому если ты не скажешь мне, то я не обижусь.

– Мама сказала, что у Кимми депрессия. Отец был против лекарств, ну а мне кажется, что в оздоровительном центре довольно интенсивная программа. Если честно, сама не знаю. По словам мамы, Кимми не хочет сообщать подробности, поэтому, когда я звоню ей, мы обсуждаем только ее самочувствие. Вчера она упомянула, что ей уже лучше. Намного. – Лолли не врала: голос сестры звучал более уверенно, хотя все еще был странным. Кимми призналась, что покрасила волосы в фиолетовый, но не смогла прислать фото, поскольку ей не разрешили сделать снимок на телефон.

Лолли была потрясена, услышав это, но мать велела ей быть уверенной, когда она общается с младшей сестрой, поэтому она сказала:

– Потрясающе, Кимми. Уверена, ты выглядишь сногсшибательно.

Кимми добавила, что на групповой терапии познакомилась с одной девушкой, и они стали лучшими подругами. Она также попросила ничего не рассказывать матери, потому что Даниэлла не очень хорошо воспримет новость, что младшая дочь тусуется с бывшей наркоманкой. Еще Лолли заметила стальную резкость в голосе Кимми: ее речь звучала, словно приправленная терапией. Расширение возможностей. Жертвенность. Эмоциональные магистрали. Откровенно говоря, для Лолли все это звучало полной бессмыслицей, поэтому она постоянно соглашалась с сестрой и с нетерпением ждала окончания беседы. Но больше всего ее беспокоило другое: Кимми заявила – она намерена дать отпор Вронскому за то, что он с ней сделал.

– Он должен взять на себя ответственность за содеянное. Я не могу отпустить свою боль, пока он не принесет извинения, которых я заслуживаю.

В том, что говорила Кимми, не было никакого смысла. Да, Вронский виноват в том, что трахнул ее и бросил, но он не принуждал девушку к сексу. Именно она солгала Графу, притворившись, будто она – не девственница. Разве она могла обвинять его в бесчувственности, когда сама была столь неосторожна и опрометчива? Услышанное заставило Лолли почувствовать себя неловко, но она была не в силах выразить это. Возможно, гнев являлся частью психотерапевтического процесса, одной из стадий, которые Кимми предстояло пройти.